Цитаты из книги Полторы комнаты

"Человек знает, до чего своевольно, до чего преднамеренно всё, что он сам изготовил. Насколько всё это оказывается в конце концов преходящим. А если оно и длится, лучше всего он сможет его употребить лишь как доказательство навыков и умений, которыми не стыдно похвастаться.
Несмотря на все свои навыки, он однако никогда не сможет отстроить то первоначальное прочное гнездо, в котором раздался первый крик его жизни. Как не сможет восстановить тех, кто его туда положил. Будучи сам следствием, он не сможет воссоздать причину."

Только их голоса в целости и сохранности живут в моем сознании: потому, наверное, что в моем голосе перемешаны их голоса, как в моих чертах - их черты. Остальное - их плоть, их одежда, телефон, ключ, наше имущество и обстановка - утрачено и никогда не вернется, как будто в полторы наши комнаты угодила бомба. Не нейтронная бомба, оставляющая невредимой хотя бы мебель, но бомба замедленного действия, разрывающая на клочки даже память. Дом еще стоит, но место стерто с лица земли, и новые жильцы, нет - войска оккупируют его: таков принцип действия этой бомбы. Ибо это война замедленного действия.

Так когда и где, спрашиваю я себя, этот переход от свободы к рабству становится неизбежным? Когда он уже приемлем – особенно для невиновного очевидца? В каком возрасте менее вредно поменять себе статус свободы? В каком эта перемена меньше западает в память? В двадцать лет? В пятнадцать? В десять? В пять? В утробе? Вопросы риторические, правда? Не вполне. Революционер или завоеватель уж точно должны знать верный ответ. Чингисхан, к примеру, его знал. Просто взял и вырезал всех, кто был выше ступицы колеса повозки. Стало быть — в пять. Однако 25 октября 1917 года моему папе уже было четырнадцать, маме – двенадцать. Она уже знала немного по-французски, он – по-латыни. Потому-то я и спрашиваю. Потому-то и говорю сам с собой.

Помню, мама как-то отправилась покупать железнодорожный билет на юг, в санаторий Минвод. После двух лет работы в райисполкоме ей полагался отпуск, двадцать один день, и она собиралась в тот санаторий из-за печени (она так и не узнала, что у нее рак). В городских кассах, в длинной очереди, где мама и так уже простояла три часа, она обнаружила, что деньги на билет, четыреста рублей, у нее украли. Она была безутешна. Вернулась домой, встала в нашей коммунальной кухне и плакала, плакала. Я увел ее в полторы комнаты: она легла на кровать, но не успокаивалась. Я помню это потому, что не плакала она никогда, только на похоронах.

При всей мерзости такого существования в коммуналке, вероятно, есть и нечто подкупающее. Житье в ней обнажает основы – лишает всяческих иллюзий насчет человеческой природы. По громкости пердежа можно сказать, кто занял туалет, что он или она ели на ужин, а также на завтрак. Вы знаете, какие звуки они издают в постели и когда у женщин месячные. Часто именно вам сосед или соседка поверяют свои горести, они же вызывают скорую, случись у вас приступ стенокардии или что похуже. И это они однажды могут найти вас мертвым в кресле, если вы живете один, – или вы их.