Цитаты из книги Моллой

Ибо, описывая тот день, я снова становлюсь тем, кто пережил его, кто наполнил его до отказа ничтожными заботами с единственной целью – забыть самого себя. -(Моран).

Едва ли найдётся один человек на сотню, способный молчать и слушать, это точно, или хотя бы представить себе это. А ведь только так удаётся проникнуть сквозь пустой шум в то молчание, из которого соткана вселенная. -(Моран).

Всего существовало три, нет, четыре Моллоя. Тот, что внутри меня, моя с него карикатура, габеровский и человек во плоти, где-то меня ожидающий. (...). Я всё-таки добавлю пятого Моллоя, йудиевского. Были, конечно, и другие.

Всего существовало три, нет, четыре Моллоя. Тот, что внутри меня, моя с него карикатура, габеровский и человек во плоти, где-то меня ожидающий. К ним я добавил бы ещё йудиевского Моллоя, если бы не знал фантастическую точность сообщений Габера. Обоснование шаткое. -(Моран).

Между Моллоем, который появлялся во мне, и истинным Моллоем, за которым я вот-вот устремлюсь по горам и долам, сходство может быть весьма отдалённое. Возможно, я уже присоединил, сам того не сознавая, к моему Моллою элементы Моллоя, описанного Габером.

И Моллой, которого я извлёк на свет в то памятное августовское воскресенье, конечно же, не был истинным обитателем моих глубин, ибо час его ещё не настал. Но в том, что касалось главного, я был спокоен, сходство имелось. -(Моран).

Спрячься до того, как за тобой погнались, – это всегда казалось мне разумным. И если бы мне пришлось рассказать историю моей жизни, я даже не упомянул бы об этих призраках, и менее всего о бедняге Моллое. Ибо, кроме него, были и другие, ещё почище. -(Моран).

Да и существует ли неестественная смерть, не является ли любая смерть даром природы, и внезапная, и, так сказать, долгожданная? Праздные догадки. -(Моран).

Как редко пребывает человек в согласии с самим собой, Боже мой. -(Моран).

Мысль о том, что здесь замешаны, возможно, два разных человека, один – мой собственный Моллос, а другой – Моллой из записной книжки, не приходила мне в голову, а если бы и пришла, я отогнал бы её прочь, как отгоняют муху или шершня.

В конце концов, о матери Моллоя (или Моллоса) я, вероятно, знал лишь в той степени, в какой её следы сохранились в сыне, наподобие сорочки у новорождённого.

Возможно, я придумал его, я имею в виду, нашёл уже готовым в собственной голове. (...). Ибо кто бы мог рассказать мне о Моллое, кроме меня самого, и с кем, кроме меня самого, я мог о нём беседовать?

Моллой (или Моллое) не был мне неизвестен. Будь у меня коллеги, я мог бы подозревать, что беседовал с ними О нём как о нашем будущем клиенте. Но коллег у меня не было, и я не знал, при каких обстоятельствах узнал о его существовании.

Ибо там, где Моллоя не было, а следовательно, незачем было быть и Морану, там Моран мог напряжённо думать о Моллое.

Где-то здесь есть и человек, увесистая глыба, слепленная из всех природных стихий, такой же одинокий и непроницаемый, как скала. И в этой глыбе приютилась добыча и думает, что о ней никому не известно. -(Моран).

Вдали от мира, с его шумом и суетой, комариными укусами и тусклым светом, я выношу приговор ему и тому, кто, подобно мне, погружён в него бесповоротно, и тому, кто нуждается в том, чтобы я его освободил, я, не способный освободить самого себя. -(Моран).

Но семя сомнения будет брошено, и оно к нему вернётся. Так я рассуждал. -(Моран).

Но не для великого света, который пожирает, был предназначен я; тусклая лампа – вот и всё, что мне было дано, она да бесконечное терпение, с которым я направлял её свет на бесплотные тени. Я был телом среди других тел. -(Моран).

И я попытался вновь вернуться в мыслях к делу Моллоя. Непостижимое сознание, то оно море, то маяк.

Когда я могу доставить кому-то удовольствие, не совершая при этом насилия над своими принципами, я охотно его доставляю. -(Моран).