Цитаты из книги Моллой

Вот одна из причин, почему я стараюсь говорить как можно меньше. Ибо я всегда говорю или слишком много, или слишком мало, а это ужасно для человека, любящего правду так, как люблю ее я. И прежде чем оставить эту тему, к которой, вероятно, у меня уже не будет повода вернуться из-за того, что меня охватывает смятение, я хочу сделать довольно любопытное замечание: мне не однажды случалось, в те времена, когда я еще говорил, говорить слишком много, полагая, что я сказал слишком мало, и, наоборот, говорить слишком мало, полагая, что я сказал слишком много. После раздумья, довольно долгого, хочу заявить, что мое словесное изобилие обычно оказывалось речевой бедностью и наоборот. Так время иногда меняет заповеди. Иными словами, или, возможно, уже совсем иное: что бы я ни сказал - его всегда оказывалось недостаточно или слишком много. Да, но я не был молчальником, что бы я там ни говорил, молчальником я не был. О, божественный анализ, с твоей помощью познаешь себя и познаешь своих ближних, если они у тебя есть! Ибо сказать, что мне не нужен никто, - значит сказать не слишком много, а лишь ничтожно малую часть того, что я мог бы сказать, не мог не сказать, о чем должен был умолчать.

И сказанные слова благодарности навсегда запали в мою голову, наверное, еще и потому, что я понял их сразу, явление для меня нечастое. Не потому, что я плохо слышу, слух у меня весьма чуткий, звуки, не обремененные точным смыслом, я улавливаю, возможно, даже лучше, чем другие люди. В чем же тогда причина? Вероятно, повреждена система понимания, включается не с первого раза или, если угодно, включается сразу, но работает не в том диапазоне, в котором ведутся логические рассуждения, если мое сравнение понятно, но оно понятно, ибо я его понимаю. Да, слова, которые я слышал и слышал отчетливо, с моим-то чутким слухом, доносились до меня в первый раз, во второй, а часто и в третий, как чистые звуки, лишенные смысла; в этом, вероятно, одна из причин, почему мне невыразимо мучительно поддерживать разговор. Слова, которые я произносил сам и которые почти всегда появлялись в результате умственного напряжения, часто казались мне жужжанием насекомого. В этом, пожалуй, одна из причин моей неразговорчивости, поскольку для меня было мукой понимать не только то, что говорят мне люди, но и то, что говорю им я. Правда, в конце концов, набравшись терпения, мы понимали друг друга, но хотел бы я знать, что мы понимали и для чего?

Я снял пиджак и ботинки, расстегнул брюки и лег под одеяло. Именно вот так, лежа, хорошенько согревшись, в темноте, я лучше проницаю ложные покровы внешних пертурбаций, там нахожу вверенное мне лицо, лучше чувствую, каким курсом следовать, нахожу успокоение в бессмысленном страдании другого. Вдали от мира, от его шума, его треволнений, его укусов и мрачного света, я сужу о нем и о тех, кто, подобно мне, неотвратимо погружен в него, и о том, кто нуждается во мне, чтобы освободиться от него, во мне, который сам не может освободиться. Все темно, но это та простая темнота, что устанавливается по совершении великого распада. Массы сдвигаются со своего места, голые, как законы. Никто не задается вопросом, из чего сотворены они. Человек тоже там, где-то, огромная глыба, сложенная из всех природных миров, простой и однозначный среди других и столь же предсказуемый, как камень. И вот где-то там, в этой глыбе, заключен мой подопечный, считающий себя самостоятельным существом. Не важно кто, любой сойдет. Но мне платят, чтобы я его нашел. Я прибываю, он удаляется, всю свою жизнь он только и ждет, чтобы ему отдали предпочтение, чтобы считать себя проклятым, везучим, считать себя самым обычным из всех. Такое воздействие производит на меня порой тишина, тепло, полумрак, запах моей постели. Я встаю, выхожу, и все меняется. Кровь отливает от головы, со всех сторон на меня обрушиваются звуки вещей, ускользающих друг от друга, соединяющихся, разлетающихся в клочья, мои глаза тщетно ищут среди них подобия, каждая клетка моей кожи выкликает свой наказ. Меня опрокидывает, как лодку, пенный поток явлений. Во власти таких ощущений, которые, к счастью, я знаю, иллюзорны, должен я жить и работать. Это благодаря им я нахожу смысл. Как человек, пробужденный внезапной болью. Он замирает в напряжении, сдерживает дыхание, ждет, говорит себе, это дурной сон или, это пошаливают нервы, вновь начинает дышать, вновь засыпает, все еще охваченный дрожью.