Цитаты из книги Моллой

Эта грубая забота о наружности, когда душа ликует в рубище, всегда казалась мне чудовищной. Я смотрел на громадные ноги, давившие мои маргаритки.

И поскольку я когда-то слышал или, более вероятно, где-то читал, в те еще времена, когда считал, что мне на пользу просвещать себя, или развлекать себя, или отуплять себя, или убивать время, человек в лесу, считая, что он все время идет прямо, на самом деле только и делает, что кружит на месте, я старался изо всех сил идти по кругу, надеясь таким образом идти прямо.

Прошу прощения за то, что возвращаюсь к этому постыдному отверстию, так желает моя муза.

У нее между ног была дырка, ах, не круглое отверстие, как я всегда воображал, а щель, и я помещал, вернее, она помещала в нее мой, так сказать, мужской член, не без труда, и я пыхтел и кряхтел до тех пор, пока не извергал или же не отступался, или она умоляла меня прекратить. Дурацкая забава, по моему мнению, и притом утомительная в конечном счете. Но я предавался ей довольно охотно, зная, что это любовь, потому как она мне так сказала.

Что я любил в антропологии, так это ее способность к отрицанию, остервенение, с каким она, по примеру Бога, пытается определить человека в категориях того, чем он не является. Но на сей счет у меня были лишь самые смутные представления, поскольку людей я знаю плохо и мне не очень ведомо, что значит быть. О, я перепробовал все. В конце концов магии выпала честь поселиться в моих развалинах, даже и по сей день, прогуливаясь там, я встречаю ее следы.

Потому как я всегда говорю или чересчур много или чересчур мало, что причиняет мне боль, настолько я влюблен в истину.

В сущности, мои решения имели ту особенность, что, едва их примешь, как вдруг приключается происшествие, несовместимое с их претворением в жизнь.

Редко случалось, чтобы не все дороги были для меня теми.

Триста пятнадцать пуканий за девятнадцать часов, чуть больше шестнадцати в час, в среднем. В конце концов это не чрезмерно. По четыре пуканиья на каждые четверть часа. Сущий пустяк. Даже не выходит по одному за каждые четыре минуты. Невероятно. Ну и ну, да я совсем никудышный пердун, виноват, что заговорил об этом. Поразительно, как математика помогает познать себя.

Да, с того момента, как знаешь зачем, все становится легко, как по волшебству.

И ежели я вечно веду себя как свинья, в том не моя вина, а вина моих наставников, которые исправляли только лишь частности вместо того, чтобы показать мне суть системы, как это делается в великих англосаксонских колледжах, и те принципы, из которых проистекают хорошие манеры, и то, как следует переходить, не запутавшись при этом, от того-то к тому-то, и как возвратиться из заданного положения к первоистокам.

Что касается деталей, если они так важны, то не надо отчаиваться, в конце концов, вам повезёт постучать в нужную дверь, нужным образом.

В отношении желаний можно вести себя двояко - активно и созерцательно, и, хотя оба пути приводят к одному результату, я предпочитаю путь созерцания; должно быть, все дело в темпераменте.

Меня зовут Жак Моран. Так меня все называют. Я погиб. Мой сын тоже. Но он ничего об этом не подозревает. Должно быть думает, что стоит на пороге настоящей жизни. Так оно и есть.

Он уже старик и больно видеть его, одинокого, после стольких лет, стольких дней и ночей, безумно принесенных в жертву этому ненасытному шепоту, возникающему вместе с рождением и даже раньше его: "Что делать?", то звучащему как голос официанта, но чаще переходящему в вопль.

Я продолжил свой путь, о котором не знал ничего, просто путь по поверхности земли, светлой или темной, ровной или холмистой, но всегда мне дорогой, не смотря ни на что.

Я направляюсь к своей матери, чье милосердие изрядно затянуло мою смерть.

Обрести наконец полную неспособность двигаться, это что-нибудь да значит! Мое сознание теряет сознание, когда я думаю об этом. А заодно достичь и полной афазии! И, возможно, оглохнуть! И, кто знает, ослепнуть! И, очень может быть, утратить память! Так что неповрежденного мозга хватает лишь на ликование! И на страх смерти, как возрождения.