Цитаты из книги Мэйдзин

У отдельного человека и у нации судьба таланта может быть схожей. Немало духовных сокровищ ярко блистали в прошлом у того или иного народа, а ныне пришли в упадок. Наверняка много есть и такого, что на протяжении всей истории остается скрытым, а проявится разве что в будущем.

История игры в го показывает, как Япония, заимствуя за границей какую-нибудь новинку, вдыхает в нее свою жизненную силу и превращает в истинно японское явление.

В игре он был упорен, и казалось, мог играть без конца, изо дня в день, не зная отдыха. Он не отвлекался от игры, не выказывал никаких признаков скуки, -- демон игры терзал его неотступно. Видеть это порой было страшно. -(Мастер).

Быть может, я запечатлел на этих снимках лик судьбы человека, отдавшего жизнь служению высшим идеалам. Искусство мастера исчерпало себя в последней партии - ею же завершилась его жизнь.

До глубины души поразило меня то настроение, которым веяло от снимков и создавалось мёртвым лицом мастера. Ведь лицо человека всегда что-то выражает, хотя у покойного за этим выражением не скрывается, конечно, никаких чувств.

Стиль игры оставлял такое впечатление, будто Отакэ тяжелой походкой догонял противника и вгрызался в него сзади.

Конечно, нельзя судить по одному новичку-американцу, но, честно говоря, игре западных людей и впрямь недостает стойкости.
Игра японца выходит за пределы понятий «игра», «соревнование», «развлечение» — она становится искусством, в ней чувствуется тайна и благородство старины.

Писатель Наоки Сандзюго незадолго до своей безвременной кончины писал в необычном для него романе под названием «Я» следующее:
«Завидую тем, кто играет в го. Ведь игра в го, если считать ее бесполезным пустяком, бесполезна, как ничто другое, если же высоко ценить ее, то по ценности ничто с ней не сравнится».

Вообще говоря, из-за таких пустяков, как недосыпание, игровой день не переносят. Профессиональные игроки в го строго соблюдают игровые дни — даже если умирают их родители, даже если они падают на доску от болезни. Примеров тому немало и в наши дни. Подобное заявление утром в день доигрывания было поступком недостойным, тем более для почитаемого всеми мастера.

В наши дни игра в го, как и многое другое, регламентирована до предела. То, что для матча выработали регламент, поражающий своей невероятной дотошностью, было сделано специально, чтобы воспрепятствовать старомодному деспотизму мастера и обеспечить партнерам равные условия игры, не давая обладателю титула Хо-нинобо никаких привилегий.

И на фотографиях покойного господствовало лицо. Что-то жуткое было в этой отдельно лежащей голове. Возможно, так казалось потому, что на них было лицо, запечатленное в последний миг драмы, лицо человека, настолько захваченного своим искусством, что оно утратило свои реальные черты. Быть может, я запечатлел на этих снимках лик судьбы человека, отдавшего жизнь служению высшим идеалам. Искусство мастера исчерпало себя в последней партии — ею же завершилась его жизнь.

Я и представить себе не мог, что мастер умрет через два дня после разговора о длинном волоске, который парикмахер пощадил как знак долголетия.

Маленькая фигурка Сюсая неподвижно застыла и от этого казалась настолько внушительной, что все вокруг притихли.

Чтобы писать о го, в котором я и сам не очень разбирался, как о чем-то важном и почетном, мне ничего не оставалось, кроме как преклоняться перед участниками.

Возможно, в нём говорила молодость. Тридцать лет. Игра его полностью захватила, а усталость от неё ещё не пришла.

«Непобедимый мастер» проиграл свою последнюю игру. Кто-то из учеников сказал: «Мастер считал, что только со вторым человеком, то есть с тем, кто идет следом за ним, следует играть в полную силу». Не знаю, говорил ли Сюсай эти слова, во всяком случае, всю свою жизнь он поступал именно так.

— Я изо всех сил молилась богам, чтобы он не заболел, но, видно, веры не хватило, — сказала мне жена Сюсая утром 5 августа. — Так боялась, что он заболеет. Наверное, слишком боялась — вот и вышло все наоборот… Теперь только на богов надежда… — добавила она.

...объектив сработал как надо. Ему ведь все равно: живые или мертвые, люди или предметы. Ему незнакомы ни восхищение, ни почтительность.

Свой 94-й ход он обдумывал 1 час 9 минут.

"Я очень устал. Сегодня до девяти вечера я должен написать тридцать страниц, а уже пятый час. Ну и что? Почему бы не повозиться денек с совой? Ведь я работаю не для себя, я работаю ради журналистики и ради семьи. И та и другая ко мне равнодушны"