Ртуть

3. Из лучших побуждений

Он никогда никого не слушал. Вернее, только притворялся, что слушает. Кивал, повторял без запинки, что ему говорили, а когда доходило до дела, отказывался вести себя как просили. Выбрасывал советы из головы и поступал по собственному разумению, ровно так, как его заклинали не поступать.

Но до сих пор цена поступков Хейдена была не так уж высока. В отличие от нынешнего вечера. Сегодня цена была астрономической. Да что там – катастрофической.

Я изо всех сил старалась идти к «Миражу» спокойно – велика была вероятность, что Хейдену наскучило ждать и он решил отнести сумку в таверну, где мы ночевали. Но чем больше вариантов действий я прокручивала в голове, выбирая тот, что мог прийтись по душе моему брату, тем сильнее меня охватывала паника, сжимая ледяными пальцами горло, мешая дышать.

Если Хейден заглянул в сумку… если тщательно там порылся, одним мученикам ведомо, где он сейчас и что затевает. Двойняшки усердно припекали мне макушку, от изнурительного зноя плавился мозг. Когда я в последний раз пила воду? Утром? Нет, я отложила дневную порцию, решив насладиться ею, когда вернусь из мастерской, а после перепалки с Элроем забыла ее забрать. Не стоило пить самогон…

Удалившись от «Дома Калы» достаточно, чтобы меня не было видно из окон, я перешла на нервозную трусцу, а потом не выдержала и сорвалась на бег. Я, конечно, старалась не привлекать внимания. Но бегать по Зильварену, не привлекая внимания, было невозможно. Пробежки в нашем городе не считались обычным делом: люди здесь экономили силы как могли. И если по улице кто-то бежал, это означало только одно – за ним гонятся.

Настороженные взгляды провожали меня, пока я неслась мимо осыпающихся домов из песчаника, рыночных прилавков с навесами, под которыми торговцы продавали жесткое, волокнистое копченое мясо, тряпье и пахучие лекарственные травы с дальнего севера. Мелькали привычные, расклеенные на всех углах выцветшие плакаты, сулившие щедрую награду за сведения, которые помогут поймать подозреваемых в занятиях волшбой. Закоулки Третьего сектора я знала, как линии на собственной ладони. Поворот налево на ближайшем перекрестке приведет меня к лавочке Роханы Брен – мать всегда посылала меня туда, едва разлетались слухи, что вернулись добытчики фруктов. В отличие от других контрабандистов из Третьего Рохана продавала только воду и еду – в этом случае, попавшись на незаконной торговле, она лишилась бы рук, но избежала бы смертной казни.

Справа от Роханы держал лавку Ворат Шах. Этот мошенник чего только не впаривал доверчивым покупателям: металлическую крошку, содержавшую, по его заверениям, следы запретной магии; набитые соломой вонючие лапки песчаных кроликов, оберегающие от недугов; склянки с мутной жижей, наделяющей сверхспособностями того, кто ее выпьет. Сверхспособности род человеческий давно утратил. Люди разучились читать чужие мысли, кипятить взглядом кровь в венах врага или навечно приманивать удачу. Всякому было известно, что мы лишились своей волшебной еретической силы – магии – сотни лет назад, но Шаху до сих пор удавалось немало зарабатывать, сбывая бесполезные вещицы доверчивым и отчаявшимся. У него всегда был наготове свой нелепый ответ на вопрос, над которым ломали голову все зильваренцы, перешептываясь за закрытыми дверями и семью замка́ми: почему королева Мадра еще не умерла? Ведь она – человек, как же ей удалось прожить тысячу лет? Ворат Шах уверял, что у королевы есть доступ к источнику вечной молодости, и продавал в бутылках воду из него.

Шах также был известным в городе скупщиком артефактов. Если у вора в руках ненароком оказывался какой-нибудь предмет из тех, что имеют спрос на подпольном рынке, Шах теоретически мог свести его с заинтересованным покупателем. Однако была и другая вероятность – что вместо этого он попросту выпустит вору кишки и сделает так, что тело никто не опознает, то есть бросит его на прокорм барханным крабам. Подвалишь к Шаху в день, когда он встал не с той ноги, – и все, к утру от тебя останутся лишь выбеленные двумя солнцами гладкие косточки.

– Только не это, Хейден Фейн, – пропыхтела я себе под нос, сворачивая направо. – Нет, ты не сунулся с золотом к Ворату Ша…

Знойный воздух завибрировал от пронзительного крика. Звук был отдаленный. Приглушенный расстоянием. Но не оставалось сомнений, что донесся он с востока, и я скрипнула зубами, замерев на месте. На востоке, помимо лавки Шаха, находилась таверна «Мираж». А такие крики в Третьем секторе раздавались, только когда какой-нибудь гвардеец позволял себе злоупотребить властью или пускал кому-то из местных кровь. Чутье подсказало мне, что происходит, до того, как это сделал разум. Я все поняла костным мозгом: чужой крик каким-то образом был связан с Хейденом. Мой брат попал в беду.

Я бросилась бежать, не успев обдумать дальнейшие действия. Дома́ по сторонам улицы замелькали быстрее, слились в две пестрые ленты на краях поля зрения. Сердце выбивало хаотичную дробь. Страх кислотой прожигал внутренности.

Вдруг за спиной оглушительно залязгал металл – этот грохот возник словно из ниоткуда.

– Держите ее! Хватайте девку! – заорали позади.

За мной гнались гвардейцы. Сколько их там? Пятеро? Десяток? Я решилась кинуть взгляд через плечо, но увидела лишь сплошную, сверкающую, ослепительную стену из золота. От топота тяжелых сапог заложило уши.

«О боги, Сейрис, беги! Беги, мать твою!» – закружилась в голове паническая мысль.

Я подгоняла себя изо всех сил. Надо было ускориться. Если меня поймают, все будет кончено – и для меня, и для Хейдена.

Еще один жуткий, мучительный крик заставил мое сердце замереть, но я запустила его снова: этот насос должен был толкать меня вперед. Я не могла позволить толпе золотых ублюдков затоптать меня на моих же улицах. Я, мать их, категорически возражала против такой смерти.

Обитатели Третьего сектора ахали, шарахались в стороны, ругались мне вслед, когда я сбивала их с ног на бегу. Гвардейцы орали приказы, требовали меня задержать, но никто не послушался, ни один человек. Меня здесь знали. Люди, которых я расталкивала, относились ко мне снисходительно, потому что любили мою мать. Многие при этом меня терпеть не могли, потому что я была вечным источником неприятностей и занозой в коллективной заднице, но гвардейцев тут ненавидели больше.

Легкие горели огнем, мышцы ныли, просили пощады, тем не менее я бежала все быстрее, выбиваясь из сил. Двойняшки дышали жаром с небес, обдавая улицы бледным золотистым сиянием, и когда я уже стремительно приближалась к таверне «Мираж» с ее чердаком – в отчаянной надежде, что там нет моего брата, – мне казалось, что вокруг того светила, что побольше, мерцает странная голубоватая корона.

Если Хейден не прохлопал ушами все на свете, он должен был услышать о том, что гвардия королевы Мадры наводнила Третий сектор, и не мог не увидеть наступление золотых латников. Но тут оставалось только надеяться. Особой наблюдательностью мой братец не отличался и в лучшие времена, а сегодня к тому же Кэррион вывел его из душевного равновесия. Возможно, сейчас Хейден с головой ушел в свои переживания – сокрушается о проигранных деньгах и красном шарфе, не замечая ничего вокруг.

Я стянула собственный шарф, закрывавший нижнюю половину лица, и вдохнула воздух полной грудью. Не воздух – пригоршню искрящихся песчинок, взметнувшихся из-под ног, когда я огибала прилавок с жареными клецками на углу улицы Жаворонков.

– Стоять! Не двигаться!

Я резко затормозила, проскользив по песку. Потому что ужас обрушился на меня ледяной волной. Ужас гигантскими стальными пальцами сжал мои ребра до хруста, когда я увидела, что происходит на маленькой площади перед таверной «Мираж». Столько золота на небольшом пятачке я не могла себе даже вообразить. Ослепительные сполохи света прокатывались по наплечникам, панцирям, наручам, сливались вокруг них в сплошную сверкающую, золотисто-белую сферу, сияние которой выжигало роговицу. Перед глазами плыли искры и темные пятна, но я упорно скользила взглядом по воинам в золотых доспехах, пытаясь их пересчитать. А впрочем, какой в этом прок? Одного гвардейца я бы одолела. У меня были неплохие перспективы ускользнуть от двоих. Но против троих уже не оставалось ни единого шанса. В фаланге – тесно сомкнутом строю латников, – стоявшей перед таверной «Мираж», было куда больше трех гвардейцев королевы Мадры. Как минимум три десятка явились сюда в полном боевом облачении. Мечи были обнажены, полированные золотые щиты подняты и выставлены вперед, образуя непробиваемую стену. Между цельными пластинами доспехов на ногах и руках у каждого искрилось золотое кольчужное полотно. Нижнюю часть лиц прикрывали кипенно-белые полотняные маски, плотные, надежно защищавшие от песка. Прищуренные глаза над масками горели лютой ненавистью, и взгляды их были обращены на моего брата.

– Нет… Нет-нет-нет… – зашептала я. Этого не должно было случиться. Просто не должно. Мне следовало тихонько отнести золотую рукавицу в мастерскую и припрятать в укромном уголке, не привлекая к себе внимания. Хейден не имел права даже узнать о ее существовании, не то что взять в руки, сопливый олух. Но…

Если бы он не полез играть в карты с Кэррионом…

Если бы послушал меня и остался во дворе «Дома Калы»…

Если бы не заглянул в растреклятую сумку…

Нет, я могла сколько угодно искать себе оправдания и упрекать Хейдена в том, что он сам угодил в смертельную ловушку, – у меня все равно сдавило горло от чувства вины так, что стало невозможно дышать. Это я сбежала с гвардейской рукавицей, после того как меня поймали на мелкой краже. Это я решила, что стащить крошечный кусочек железа с рыночного прилавка в Ступице – дело, сто́ящее риска, а уж кованое золото – и подавно. А теперь целый отряд гвардейцев собирается убить Хейдена. Исключительно по моей вине.

Хейден пятился от латников и остро наточенных мечей в их руках. Он продолжил бы отступать и дальше, но уперся спиной в стену таверны. Мой брат небрежно держал за крагу латную рукавицу, которая выдавала его за милю. За десять миль. Страх отражался на лице сигнальным огнем.

– Стой, где стоишь, крыса! – рявкнул гвардеец в середине фаланги.

Все латники как один качнулись вперед, одновременно топнув сапогами с полированными золотыми пластинами в песок. Все смотрели поверх масок на моего брата с неколебимой уверенностью в том, что он виновен, и уверенность их была почерпнута из единого источника общей ненависти. Они ненавидели стоявшего перед ними мальчишку за его выцветшую под солнцами старую одежду, за грязную кожу, за темные круги под запавшими глазами. Но больше всего они ненавидели Хейдена за то, что каждый из них мог бы сейчас стоять на его месте. Потому что место каждого в этом городе определялось прихотью судьбы, и только. По счастливой случайности деды и бабки золотых латников оказались в свое время в кварталах, расположенных ближе к Ступице и оттого получивших более высокий статус, иначе этих парней не приняли бы в королевскую гвардию. Нашим с Хейденом дедам и бабкам не повезло, в результате мы с ним родились в чумном секторе, самом грязном городском районе, население которого Мадра надеялась заморить голодом или дождаться, пока мы соизволим передо́хнуть от болезней.

Все здесь зависело от удачи или ее отсутствия. А удача – дама капризная.

– Часть гвардейского доспеха у тебя в руке – собственность королевы! – крикнул командир отряда. – Брось ее мне или умрешь на месте!

Хейден, округлив глаза, уставился на рукавицу так, будто только сейчас понял, что держит ее за крагу. Он перехватил пластинчатую конструкцию поудобнее и попытался сглотнуть – на худой шее нервно дернулся кадык.

Если он отдаст рукавицу, гвардейцы закуют его в цепи, отволокут во дворец и никто никогда его больше не увидит. Если не отдаст, изрубят на куски прямо здесь. Каждое из этих заточенных, полыхающих солнечными бликами лезвий найдет свой участок живой плоти, и песок окрасится алым, а я снова буду стоять, глядя, как умирает дорогой мне человек. Вариантов спастись для Хейдена не было. И я знала, что не переживу очередную потерю.

Гвардейский капитан сделал несколько шагов, и латники последовали за ним всей фалангой – как будто ослепительный золотой зверь прянул вперед и замер на коротком поводке. Хейден вжался спиной в стену таверны. За грязными окнами на фасаде показались лица завсегдатаев, которые наслаждались вечерним стаканчиком горячительного, когда гвардия королевы Мадры наводнила сектор, – показались и тотчас исчезли, ужаснувшись тому, что творится на улице. Хейден заозирался, жадно высматривая пути к отступлению. А их не было. Ни единого. Тогда его взгляд остановился на мне, стоявшей в двух десятках шагов, и на чумазом лице отразилось облегчение.

Ведь я была рядом.

Я примчалась на помощь.

Я непременно вытащу его из этой передряги.

Я все улажу, как улаживала всегда.

У меня сдавило горло, когда облегчение на лице Хейдена за долю секунды снова сменилось страхом. Он понял, что это не терки с пацанами на заднем дворе и даже не разборка с Кэррионом Свифтом. Понял, что на этот раз все серьезнее некуда. Он стоял напротив целого отряда гвардейцев, и я тут ничего не могла поделать.

– Брось мне рукавицу! – приказал капитан; его голос прозвучал низким, угрожающим ударом гонга.

Из узкого переулка за дальним углом таверны выметнулась стайка ребятишек – сначала они замерли как вкопанные при виде такого количества золотых латников, потом завизжали что есть мочи и прыснули обратно. Фаланга гвардейцев не шелохнулась. Их внимание было сосредоточено на Хейдене и на куске украденного мной золота у него в руке. С белым, как прокаленная солнцами кость, лицом брат снова обратил ко мне жалобный взгляд, и я прочитала в его глазах, что этот дурень собирается делать дальше – бежать.

– Не двигайся с места, мальчишка, – предупредил капитан. – Даже не думай. – Очевидно, он прочел в глазах Хейдена его планы с той же легкостью, что и я. Если вор осмелится на попытку к бегству, гвардейцам придется уложить его на месте. А Мадра будет недовольна, когда ее люди приволокут во дворец труп. Вероятно, она велела доставить к ней вора живьем, чтобы можно было допрашивать его и истязать часами напролет. С трупом так не позабавишься.

– Сейрис! – прохрипел Хейден, у которого от страха перехватило горло.

– Стой, где стоишь! – повторил капитан. Он уже приблизился на расстояние фехтовального выпада. Фаланга за его спиной щетинилась обнаженными клинками, вскинутыми наизготовку. Все могло закончиться в считаные мгновения.

Глаза Хейдена заблестели от слез:

– Сейрис! Прости меня!

– Подождите… – это слово, застряв у меня в горле, прозвучало едва слышно.

– Спокойно, парень. Спокойно… – Капитан был уже совсем рядом с Хейденом.

– Подождите! СТОЙТЕ! – На этот раз мой оглушительный вопль эхом заметался между фасадами домов.

Все гвардейцы меня услышали, но голову в мою сторону соизволил повернуть только их командир. Его внимание переключилось всего на долю секунды – взгляд скользнул по мне, но тотчас снова устремился на Хейдена.

– Тебя это не касается, девка, – холодно произнес гвардеец. – Иди куда шла, не мешай нам делать свою работу.

– Меня это касается напрямую. – Я двинулась вперед, закусив внутреннюю сторону щеки, чтобы перестать дрожать. Когда на языке появился медный привкус крови, я подняла и широко развела руки в стороны. – Он не сделал ничего противозаконного. Я всего лишь попросила его присмотреть за моей сумкой. Он не знал, что внутри. Латная рукавица принадлежит мне…

Пронзительный взгляд капитана снова обратился на меня.

– Она не может принадлежать тебе. Такими доспехами владеют только гвардейцы королевы. Носить их – величайшая честь, которую надо заслужить. Они не для таких, как ты.

Плотная белая полотняная маска, прикрывавшая нижнюю часть его лица, вздымалась и опадала в такт словам. Каждое из них он будто выплевывал – с ледяной яростью и затаенной злобой, от которых слегка звенел голос. Этот воин был не чета тому гвардейцу, у кого я украла рукавицу. О нет, этот выглядел жестче, сдержаннее, коварнее. В уголках его глаз не прятались веселые морщинки, а сами глаза – темно-карие, почти черные – казались двумя бездонными колодцами, отчего у меня ноги покрылись гусиной кожей.

– Это я украла рукавицу, – медленно произнесла я. – Взобралась на стену Ступицы и сбежала. Я, не он, – указала я подбородком на Хейдена. – Он понятия не имел, что́ в сумке.

– Она врет, – дрожащим голосом выговорил Хейден. – Это был я. Я украл рукавицу.

Из всех глупостей, которые за свою недолгую жизнь успел сделать мой брат, эта была наиглупейшей. Он хотел меня защитить. Я это понимала. Он был напуган – больше, чем когда-либо на моей памяти, – но, невзирая на страх, взял себя в руки, сгреб в охапку всю свою невеликую смелость и приготовился ответить за свои слова. Только для того, чтобы спасти меня.

Однако кража рукавицы была на моей совести. Элрой оказался прав, когда наорал на меня в мастерской. Ограбив гвардейца, я совершила самый безответственный и безрассудный поступок в своей жизни. Нельзя было брать этот кусок золота. Я пошла на поводу у жадности и у надежды. Будь я про́клята, если позволю Хейдену расплатиться за мою глупость.

– Не слушайте его, – сказала я, бросив на брата сердитый взгляд.

– Это я украл, – упрямо повторил он, ответив мне таким же взглядом.

– Тогда спросите, где он украл рукавицу и как! – потребовала я у капитана.

– Довольно! – рявкнул тот. – Уймите девку!

Повинуясь резкому взмаху его руки, от фаланги отделились трое гвардейцев и двинулись ко мне – величаво, расправив плечи, подняв мечи наизготовку.

И огонь, с детства тлевший в моей груди, вдруг полыхнул пожаром.

Униматься я не собиралась. Позволить этим ублюдкам запугать меня, отлупить, сбить с ног и орать мне в лицо, чтобы не рыпалась, было никак нельзя. С меня хватит.

То, что я сделала дальше, мне и самой показалось чистым безумием. Я наклонилась и выхватила из-за голенища сапога кинжал, который всегда там носила. Действие было из разряда тех, которые нельзя ни отменить, ни оставить незаконченными. Отыграть назад не представлялось возможным. Потому что я уже направила оружие против гвардии бессмертной королевы. Короче, можно было считать, что я погибла. Просто мое тело пока об этом не знало.

– Так-так. У нас тут попытка сопротивления, парни, – хмыкнул один из троих гвардейцев, приближавшихся ко мне, правый в ряду. – Дерзкая, глядите.

– Надо бы преподать ей урок вежливости, – осклабился второй, посередке.

Я смерила взглядом третьего, того, что держался слева. Этот молчал и двигался плавно, как хищник, а в прищуренных темных глазах была смерть. Именно его из троих и стоило опасаться.

Он уступил право атаки первому, брехливому. Я отскочила назад, за пределы зоны досягаемости, отбив коротким лезвием кинжала острие меча, когда брехливый сделал яростный выпад. Второй говорун выругался и тоже атаковал, целя клинком мне в грудь, но я опять легко уклонилась, вильнув в сторону. Однако в результате я оказалась на линии нападения молчаливого гвардейца, который явно только этого и ждал.

Он подмигнул мне, глядя поверх маски. И тоже вступил в бой.

Мятежники, которым до самой смерти помогала моя мать, не просто прятались у нас на чердаке. Они меня кое-чему научили. Красть. Выживать. И сражаться.

Теперь я сражалась так, будто во мне воплотилось все неистовство адского пламени.

Молчун наносил удары мечом без остановки – размеренные, взвешенные, просчитанные. Каждое его движение становилось вопросом, на который нужно было найти точный ответ. Но я видела, как он постепенно теряет хладнокровие: когда мне с помощью все того же короткого зазубренного кинжала удалось отбить его четвертый выпад, гвардеец досадливо нахмурился.

Второй латник, тот, что держался посередине, самый низкий из троих, бросился на меня с остервенелым рычанием. Я отпрянула, заплясала, пружиня коленками, легкая, быстрая, временно отступила под мощным натиском опытного бойца, а сама между тем изогнулась так, чтобы ловчее ударить кинжалом сверху. Угол замаха был слишком большим, со стороны это выглядело неуклюже, но я столько раз отрабатывала показанный мятежниками прием – не сосчитать. Широкий замах требовался для того, чтобы лезвие отыскало место соединения частей гвардейского доспеха – почти незаметную узкую щель там, где край наплечника примыкает к латному воротнику и где острие тонкого клинка может достать яремную вену. В бою этот прием я еще никогда не применяла. Но исполнила его не задумываясь. И не стала тратить лишние секунды на то, чтобы уклониться от струи алой артериальной крови, которая толчками забила из шеи гвардейца, когда он начал падать на колени, обеими руками схватившись за горло.

Я сражалась.

Без чувства вины.

Без пощады.

Без времени на раздумья.

Подобрала меч, выроненный гвардейцем, а его самого́ оставила умирать на песке.

Третий из этой компании, молчун, наблюдал за мной с внимательным прищуром, взвешивая и оценивая ситуацию. Первый был не таким умным. Он взревел, ослепленный яростью, и ринулся на меня, сорвав и отбросив маску – звериный оскал обнажил щербатый ряд зубов.

– Гнилая сука! Ты за это заплатишь…

Я скользнула в сторону и в развороте слегка взмахнула трофейным мечом. Он оказался тяжелее тех деревянных, с которыми я упражнялась, зато длина была привычная, освоенная. Поэтому я точно знала, куда опустится стальное лезвие, когда достанет противника, – чуть выше его правого запястья. Я все рассчитала правильно. Понадобилось лишь одно короткое точное движение – я рубанула мечом, и его рука, еще сжимающая рукоятку, упала на песок с глухим стуком.

– Моя рука! Она… отрубила мне… руку!

– На очереди твоя башка! – выпалила я; от ярости у меня перед глазами качнулась багровая пелена.

Они убили мою мать.

Моих друзей.

Всю семью Элроя.

На их счету тысячи смертей, и теперь они пришли за Хейденом.

Вся ненависть, накопившаяся в моем сердце, хлынула наружу мощным, необоримым потоком. Я метнулась к покалеченному гвардейцу, сжимая в одном кулаке кинжал, в другом – меч, готовая прервать его жалкое существование… Но оказалась лицом к лицу с молчаливым воином.

Он так и не произнес ни звука. Но в прищуренных глазах искрилось веселье. Воин медленно кивнул, глядя на меня, и это безмолвное послание было ясно как день: если хочешь продолжить битву с кем-то из нас, попробуй одолеть меня.

Пространство вокруг наполнилось лязгом сходящейся стали. Он двигался изящно, гибко и стремительно, с ураганным натиском. Всякий раз, когда лезвие его меча свистело над моей головой, я ждала, что мир погрузится во тьму. Но почему-то ничего подобного не происходило. Каким-то образом мне удавалось в последний момент отбивать его клинок – и удерживать в руках свой, защищаясь. А когда этот хищник слегка расслабился, освоился и уже решил, что мои бойцовские качества ему вполне по зубам… я перестала отступать.

Его глаза расширились от удивления, как только это случилось. Я остановилась, приняла расслабленную позу, подняв меч вертикально, словно защищая лицо, а в следующий миг, оскалившись, ринулась на него.

Лишь тогда он наконец нарушил молчание и произнес всего одно слово:

– С-сука!

Мой противник не сошел с места. Не отступил ни на шаг. Держал территорию. Он уже понял, что бой будет не таким, как ему казалось в начале. Наши мечи сошлись кромка к кромке. Битва продолжилась. И мы оба знали, что́ будет означать для любого из нас поражение в ней.

Гвардеец был хорош. Воистину хорош. Я уворачивалась, взбивая ногами песок, не давая сопернику пробить мою защиту. Он сделал очередной выпад, целя мне в грудную клетку, но я ударила кинжалом – лезвие рассекло его правое предплечье между пластинами до кости. Даже не вздрогнув, ублюдок перехватил рукоять меча левой ладонью, и под градом ударов, снова посыпавшихся на меня, я чуть не упала на колени. В груди обжигающей вспышкой полыхнула боль, когда лезвие гвардейского клинка чиркнуло по моей ключице.

По его глазам я поняла, что под маской он улыбается. Решил, что одолел меня. Почти так оно и было. Почти одолел. Меч опять со свистом рассек воздух – удар слева направо должен был застать меня врасплох. Но я не зря тренировалась под руководством мятежников. Не только гвардеец умел быстро соображать. И молниеносно двигался тоже не только он.

Я упала на песок, сгруппировавшись и одновременно взмахнув кинжалом – клинок нашел цель. Дело было сделано. Раз – и все.

Поначалу гвардеец этого не заметил. Он развернулся на месте и снова устремился в атаку. Лишь когда он попытался сделать шаг вперед и ноги подогнулись под ним, ублюдок почуял: что-то не так.

У меня была мысль оставить кинжал в его бедре – это продлило бы жизнь раненого на несколько секунд. Но в конечном счете выдернуть лезвие, перебившее артерию, было милосерднее. Быстрее. Я так и сделала. Рубиново-красная кровь волнами хлынула из нанесенной мною раны, заструилась мощным потоком по ноге. Он посмотрел вниз, охнув от изумления. И замертво упал на песок.

У меня тяжело вздымалась грудь, никак не удавалось выровнять дыхание, перед глазами плыло, в ушах оглушительно гудело.

– Дура! – пробился сквозь этот шум ледяной голос. Он принадлежал гвардейскому капитану, который велел «унять» меня этим троим. Теперь его внимание полностью принадлежало мне, а не Хейдену. – Должен признать, поначалу я не поверил, что ты могла украсть латную рукавицу у гвардейца. Теперь вижу, что ошибся.

Окружающий мир в моих глазах потихоньку снова обретал четкость. Зрение сфокусировалось на сверкающих золотом гвардейцах – все, вскинув обнаженные мечи, свирепо смотрели на меня. Я перевела взгляд на Хейдена. Мой младший братик тоже на меня смотрел, и по его щекам катились слезы. Похоже, он был потрясен тем, что я натворила.

– Сейрис, беги! – прохрипел Хейден. – Беги!

Капитан расхохотался:

– Даже если все четыре ветра подуют в одну сторону, им не унести ее далеко от меня, мальчишка. Она только что убила двух гвардейцев королевы и покалечила третьего. Ее смертный приговор уже подписан.

– Нет! Стойте! Возьмите меня! Это я украл!.. – Хейден бросился к капитану, но тот одним взмахом кулака сбил его с ног.

– На счастье или на беду, она только что спасла твою презренную жизнь, сопляк. Еще раз поднимешь руку на гвардейца – и погубишь себя бесповоротно.

Фаланга двинулась ко мне, и я поняла, что капитан прав: теперь мне бежать некуда. Схватят в два счета. И убьют за то, что я сделала. Но для моего брата еще оставался шанс на спасение.

– Все будет хорошо, Хейден, – обратилась я к нему. – Иди к старику, он тебя приютит. Иди скорее. Я вернусь к ужину, обещаю. – Это прозвучало как откровенное вранье, но мне необходимо было сейчас внушить брату хотя бы ложную надежду – все лучше, чем ничего. Нужно было, чтобы он поверил: дело еще может уладиться. Потому что в противном случае он не сделает того, о чем я прошу. Он будет идти за нами до ворот Ступицы, кричать, плакать и умолять гвардейцев отпустить меня. – Ты слышишь, Хейден? Иди к старику. Это важно. Расскажи ему о том, что случилось. Он должен знать.

Лицо Хейдена блестело от слез:

– Я тебя не брошу!

– Сделай, как я прошу, хоть раз в жизни! Просто вали отсюда на хрен! Мне не нужна твоя помощь! Я не желаю, чтобы ты тащился за мной и хныкал, как сопливый карапуз, который хочет, чтобы его все время держали за ручку!

Это было жестоко, но иногда приходится говорить жестокие слова из лучших побуждений.

В глазах Хейдена вспыхнул гнев – как я и рассчитывала. Он стиснул зубы, расправил плечи и швырнул мою сумку в песок.

– Вот уж не знал, что я для тебя такая обуза, – процедил он.

– Теперь знаешь, Хейден. Ты был для меня обузой всю твою гребаную жизнь. А теперь проваливай. Не ходи за мной. Не пытайся найти. ПОШЕЛ ВОН!