Глава 5. Тёмная ночь
Чувство беспомощности было мне слишком хорошо знакомо. А вот притворство оказалось куда более хлёстким и гадким. Я вновь оказалась в свободном падении. Под ногами не было почвы. Не было надежды. Не было любви. Каждый новый день я встречала со страхом. Тёмная Ночь – сегодня? Сегодня меня принесут в жертву Аравейе? Дармин утаивал от меня, когда наступит тот час. Он сбросил маску нежности, становясь всё более жестоким. Но я знала: он поступал так, чтобы не привязываться. Я видела это в его глазах. Он не хотел причинять мне боль – но причинял.
А я безропотно сносила всё, что он со мной делал. Я была податливой, мягкой и беззащитной. Молчаливой, тихой и запуганной. Изо всех сил я взращивала в себе этот страх, пытаясь за его мощью скрыть другие чувства. Ненависть зрела, как кроваво-красные гранаты. В них таилось столько пороха, что я удивлялась, как ещё не взорвалась и не спалила этот проклятый дворец дотла.
За мной следили так тщательно, что о побеге не могло быть и речи. Дармин верил в мою покорность, но бдительности не терял. Он поставил на кон всё и не собирался отступать. А мне бежать было некуда. Так я и горела изнутри, не зная, как вырваться из клетки.
Моим единственным утешением стала та самая молельная комната, где мы обвенчались. Каждый день я приходила туда, зажигала благовония и наполняла чаши водой перед изваяниями богов, мысленно взывая к ним за помощью и надеждой. Только там мне становилось легче. И только там я по-настоящему узнавала божеств этого мира.
Аравейя – жестокая богиня ночи, покровительница всего подлого, коварного и тех, кто отвергал нормы и правила. Она была ослепительной и дьявольски притягательной. Жестокой, жаждущей крови и ужаса в глазах своих жертв. Настоящая хищница, благоволящая таким же, как она сама.
Её противовесом была Лиллиар – мудрая богиня-мать, заботливая и всепрощающая. К ней шли беременные женщины и юноши, ищущие утешения. Она укрывала всех материнским крылом, и если не могла даровать реальную помощь, то хотя бы дарила покой и забвение.
Других великих богинь в этом мире не существовало. Зато были боги.
Самый яркий из них – Атрейс. Единственный, кто свободно ходил среди людей, сияя своим золотым, солнечным ликом. Он обожал женщин Аверсина, и те рожали от него полубогов. Он мечтал о новой расе, которая возвысится и изменит эту пустынную землю.
Ему противостоял Буар – бог света и полудня, воплощение закона и справедливости. Он отнимал у «детей солнца» их силу или не давал женщинам зачать от Атрейса. Он вершил правосудие на улицах, иногда лично карая мошенников и негодяев.
А ещё был Асартор – старейший из богов, уже почти чуждый этому миру. К нему обращались лишь старики, чувствующие близость конца. Он правил подземным царством, решая, достойны ли умершие покоя или обречены мучиться до нового перерождения.
Мне было странно осознавать, что в этом мире загробная жизнь – не просто часть веры, а неизбежная реальность. Здесь смерть знакома и предопределена. Здесь даже можно поговорить с умершими, если найти достаточно смелого – или безрассудного – чтеца, способного не только предвидеть будущее, но и заглядывать по ту сторону.
Лишь об одном боге я так и не смогла ничего узнать – о Нокторне, боге-изгнаннике, том, кто спас первых аверсинцев. Он был двуликим божеством: одной рукой творил ужас, другой – неземную красоту. О нём никто не говорил. Люди будто вырвали его из своих сердец – и лишь недавно я поняла причину.
В этом мире существует Арена Грёз – игры, которые боги устраивают раз в несколько лет. В прошлый раз они пришлись на эпидемию стальной лихорадки. Победитель, единственный выживший, пожелал избавить Аверсин от болезни. Но Нокторн не исполнил его просьбу. Вместо этого он попросту исчез – больше не являясь ни в молитвах, ни на улицах городов.
Тогда бога предали забвению. Но его изображения всё ещё стоят во всех храмах, алтарях и соборах. Его святилища осквернили, а жрецов, отказавшихся отречься от него, казнили. И всё же он здесь. Сейчас он смотрит на меня из тени – серая статуя сурового мужчины, когда-то самого почитаемого бога. Почему он отверг своих верных? Зачем позволил им страдать?
Я не знала ответа, но продолжала лить воду в его высохшую, потрескавшуюся чашу. Вода в мире песков – драгоценнее жизни. Её добывают из подземных источников, и лишь недавно появились технологии, способные напоить целые города, а не только власть имущих. Раньше капля воды стоила как самоцвет, как слиток руды или горсть иссиня-чёрного песка.
– Забавно, – голос за спиной заставил меня вздрогнуть, – ты воздаёшь почести предателю, зная, что он натворил.
От этого бархатного тембра в животе пробежали мурашки, а между ног предательски заныло. Проклятое влечение, которое я сама же и разожгла, позволив себе влюбиться в собственного палача.
Я медленно обернулась. Дармин стоял в дверном проёме, скрестив мускулистые руки. Его взгляд скользнул по мне с преувеличенной скукой – будто я уже стала для него пустым местом. Скоро он получит всё, чего хочет.
– Когда боги ходят среди смертных, – он сделал шаг вперёд, и тень скользнула по его резким чертам, – их молчание становится соучастием. Они слышали, как во время лихорадки матери рыдали над детскими трупами. Слышали, как молились умирающие. И ничего. Ни один не протянул руку.
Его губы искривились в гримасе отвращения, когда он бросил взгляд на каменные лики богов.
– Но ты же сам собираешься принести меня в жертву одной из них, – мой голос прозвучал тише, чем я хотела.
Под правым глазом Дармина дёрнулась тонкая жилка. Единственный признак гнева – он застыл, будто превращаясь в статую, только глаза… его почти золотые глаза потемнели, став цветом старой меди.
– Аравейя, – он произнёс имя богини с странной нежностью, – никогда не притворялась святой. Она честна в своей жестокости. Помогает только тем, кто осмеливается брать.
Его пальцы непроизвольно сжались.
– Лжецам. Обманщикам. Тем, кто видит дальше слепых овец. – Внезапно он улыбнулся, и от этой улыбки стало холодно. – Она свела нас. Разве это не дар? Ты в долгу перед ней, маленькая жертва.
Я сжимаю зубы, чувствуя, как гнев пульсирует в висках.
– Как жертвенного ягнёнка, ей-богу! – мой голос звучит хрипло. – Лучше бы мне сгнить под колёсами той проклятой машины, чем оказаться на её алтаре, служа твоим грязным планам!
Дармин стремительно сокращает расстояние между нами. Его пальцы, холодные как сталь, впиваются в моё запястье. Я пытаюсь вырваться, но он с лёгкостью выкручивает руку, и внезапный укол – маленький нож, появившийся будто из воздуха, рассекает мою ладонь. Он наклоняет мою руку над чашей Аравейи, и капли крови падают на тёмную поверхность, шипя и пузырясь, как кислота. На его губах расцветает та же улыбка, что когда-то заставляла мое сердце биться чаще.
– Тёмная Ночь уже стучится в двери, моя птичка. – Его голос звучит почти нежно. – Ты искала утешения у всех, кроме той, что действительно спасла тебя. Обращалась к тем, кто допустил наш… союз. – Он делает паузу, и его глаза становятся холоднее. – Они чувствовали моё нутро. Знали, на что я способен. И всё равно благословили этот брак. Разве это не истинная жестокость?
– Я не понимаю одного, – голос срывается, слова вырываются, как пауки из тёмной норы, заползая в горло колючей болью. – Как ты мог быть таким нежным? Делиться со мной снами, вытирать мои слёзы… зная, что ведёшь меня на заклание? Как можно быть настолько… – Я задыхаюсь, слёзы оставляют на щеках горячие дорожки.
Мои пальцы дрожат. Я вспоминаю его смех в лунные ночи, его руки, согревавшие меня в лихорадке. Всё это время он вёл меня к алтарю, как ягнёнка на верёвочке.
Вдруг – невероятное! – в его глазах мелькает что-то человеческое. Боль? Сожаление? На мгновение я вижу того Дармина, каким он был… или притворялся.
– Дармин… – Я протягиваю руку, касаюсь его пальцев. – Пожалуйста…
Одним резким движением он отбрасывает мою руку. Его лицо становится непроницаемой маской, золото глаз темнеет.
– Это произойдёт сегодня, гория. – Каждое слово падает, как приговор. – Ничто не изменит того, что должно случиться.
Мне не у кого было просить помощи. Некуда бежать. Ничего не придумать. Во время приготовлений меня накрыла беспощадная истерика – меня силой напоили каким-то отваром, от которого началась непрекращающаяся икота, а вместе с ней исчезли все чувства. Это спасительное отупение казалось теперь единственной милостью. Я покорно крутилась в руках молчаливых служанок, позволяя превращать себя в идеальный сосуд.
Горячие щипцы завили мои волосы в тяжёлые волны. Лицо покрыли тонким слоем косметики. Тело вновь лишили всех волосков, отшлифовали скрабами до перламутрового блеска. Меня облачили в длинную чёрную тунику. Мелькнула странная мысль – разве жертва не должна быть в белом? Но мысль уплыла, не оставив следа.
Я позволила вывести себя из дворца. Дармин оценивающе окинул меня взглядом и, удовлетворённо кивнув, усадил в крытую повозку, запряжённую кошкообразными созданиями размером с лошадь.
– Единственная ночь в году, когда на небе нет наших лун, – произнёс Дармин, вглядываясь сквозь полупрозрачную занавеску в пустынные улицы. – Горожане заперлись по домам. Не зажигают огней. Не пьют. Не смеются. Сидят тише мышей и молятся. Говорят… – его голос стал шепотом, – в этот самый тёмный час отверженный Нокторн бродит по переулкам, ищет хоть искру света, хоть одну живую душу, что не отвернётся от него. И если найдёт… – пауза, – высосет всю жизнь, пытаясь оживить своё мёртвое сердце. Ведь богу нужны последователи как воздух.
Он обернулся ко мне, но его слова не нашли отклика. Я безучастно смотрела в пустоту, представляя лягушек на кувшинках. Как они квакают, раздувают бока, ловят комаров… Где-то журчит вода. Где-то кричат. Может, это я кричу? Не знаю. Мне всё равно.
Дармин привёз меня на городское кладбище. Аверсинцы предпочитают кремацию – их прах покоится в каменных урнах, погружённых в землю. Прах родственников смешивают в общем семейном сосуде, чтобы они оставались вместе даже после смерти. Горе тому, кто лишён этой участи – говорят, такие души вечно блуждают в поисках своих близких, если живые не упросят Асартора о помощи.
Мы остановились у небольшого храма Лиллиар. Богиня начала, принимающая младенцев в своё тёплое лоно. Ирония не ускользнула от меня – храм жизни среди царства смерти. Дармин усмехнулся, заметив мой взгляд на купель у подножия статуи. Именно под ней скрывался проход в подземное святилище Аравейи.
Внизу нас встретила статуя тёмной богини, окружённая таинственными символами, находящаяся на входе в огромное помещение, куда не проникал ни один луч света. Воздух стоял тяжёлый, насыщенный медным и немного кислым запахами. Где-то в темноте слышался шелест, будто ползали невидимые змеи – хотя я не знала, водятся ли они здесь.
Комната освещалась лишь тусклым красно-золотым сиянием, просачивающимся сквозь причудливые узоры на стенах. Богиня разрушения и гнева словно насмехалась над своей сестрой-покровительницей жизни, принимая кровавые дары у своих ног.
Этот мир – как две стороны одной монеты. Жизнь и смерть. Свет и тьма. Всё существует в неразрывной близости, всё пронизано смыслом – если осмелиться этот смысл искать.
Жрец Аравейи приказывает положить меня на алтарь. Он неожиданно тёплый и мягкий, хотя на вид кажется каменным. Я растекаюсь по нему в блаженной неге, утопая в беспамятстве. Мне становится всё равно, что будет дальше. Я лишь краем глаза замечаю Дармина, встающего рядом со мной, а за его спиной фигуры в кривых дьявольских масках и в красных одеяниях. Старик-жрец что-то объясняет моему мужу и тот согласно кивает головой. К нему наклоняется женщина с длинными чёрными кудрями. Не видно из-за маски её лица, но она так близко подходит к Дармину, что я смутно слышу её голос:
– Не смей отступать. Второго шанса уже не будет, – шепчет она и я узнаю голос Тиссы.
Меня охватывает синестезия. И всё, что я теперь вижу, это ожившую статую Аравейи, которая разминает пальцы, с прищуром глядя на меня. Она голодная. Страстная. Её почти прозрачная туника едва держится на плечиках. Её груди заманчиво колышутся под ней, а её губы алые, как кровь. Богиня вожделеет и с нетерпением смотрит на своих последователей. Она ждёт, когда они начнут.
Жрец отходит в сторону к круглому столу, на котором установлено подобие местной звёздной системы. Я вижу Аверсин и его спутников, вижу местное светило, а вокруг другие планеты. Они медленно-медленно крутятся. Присутствующие застыли в ожидании. Жрец говорит:
– Приготовьтесь. Осталось чуть-чуть.
Мои затуманенные глаза с трудом фокусируются на кроваво-красном серпе в руках Дармина. Он движется как марионетка – механически, безжизненно, будто и сам находится под действием какого-то дурмана. Медленно поднимается надо мной, занося смертоносный изгиб лезвия. На мгновение в его глазах мелькает что-то человеческое – тень сомнения, последний отблеск той лживой любви, из-за которой я и оказалась здесь.
– Дармин… – мой беззвучный шепот теряется в вязкой тишине.
Гневный крик Тиссы действует как удар кнута:
– Сейчас же!
Лезвие стремительно опускается. Но даже теперь, когда смерть уже парит над моей грудью, я остаюсь странно спокойной. Где-то на краю сознания отмечаю, как хор голосов заводит монотонную погребальную песнь. Чувствую, как по моей коже ползут ледяные пальцы, выводя таинственные символы.
Аравейя… Она здесь. Реальнее, чем все эти люди вместе взятые. Её образ дрожит в воздухе, наполняя помещение тяжёлым ароматом тления. Только я вижу, как из её глаз струятся чёрные слёзы, падая на каменные плиты с противным чавканьем.
«Пожалуйста…» – мысленно обращаюсь к ней.
В ответ – её хриплый хохот, от которого кровь стынет в жилах.
Тонкий серебряный звон. Планеты на механизме вспыхивают ядовитым светом. Голоса сливаются в единый кошмарный гул, перекрываемый рёвом барабанов. Что-то скрежещет в темноте. Я успеваю сделать последний вдох – и серп вонзается мне в грудь.
Вот так я умерла во второй раз.
