Глава XXVIII. длинноватая, но зато с ядом, кинжалами, переодеваниями и бандитами
«Аврора» простояла в Палермо три недели, в течение которых наш герой часто бывал у дона Ребьеры. После всего происшедшего старики охотно назвали его своим сыном, но духовник, отец Томазо, принялся запугивать донну Ребьера всевозможными карами в здешней жизни и в будущей. Результаты не заставили себя ждать: отношения старухи к Джеку заметно изменились. Агнеса часто появлялась с заплаканными глазами, дон Филипп и дон Мартин то и дело выражали пожелания, чтобы все отцы-духовники провалились сквозь землю. Наконец, наш герой пристал к Агнесе, которая с горькими слезами рассказала ему обо всем.
Не зная, с кем посоветоваться, Джек решил потолковать с Мести.
– Я вижу, – сказал негр, выслушав его рассказ и оскаливая свои заостренные зубы, – что вы желаете получить его череп.
– Нет, не то, Мести, но я желал бы отделаться от него.
– Как же быть, масса Изи? Корабль отплывает послезавтра. Разве вот что: возьмите отпуск и не возвращайтесь.
– Но ведь это значит дезертировать, Мести.
– Зачем? Разве вы не можете сломать ногу? Сломайте ее на восемь кусков – для вида, не взаправду – тогда вас оставят на берегу. Потолкуйте с доном Филиппом, он вам устроит это.
– А ведь это мысль! Я подумаю об этом…
Джек посоветовался с Гаскойном, который одобрил выдумку Мести.
– Нам следует вывалиться из экипажа – ты сломаешь ногу, – разумеется, перелом будет сложный, – я руку; нас оставят на берегу и Мести с нами для ухода.
На этом и порешили. На следующее утро оба получили отпуск до вечера. Дон Филипп, посвященный в планы мичманов, обещал содействие со своей стороны и взялся переговорить с хирургами.
В то же утро капитан Уильсон, стоя у окна гостиницы, видел Гаскойна и Изи, мчавшихся во весь опор в кабриолете. Поравнявшись с бараками, Джек направил колесо на камень и вылетел вместе с Гаскойном из экипажа. Мичманы всегда остаются целы в подобных случаях, но все же наши молодцы порядком побили свои физиономии, что было весьма благоприятным обстоятельством для их планов. Дон Филипп, случившийся поблизости, кликнул солдат, велел отнести пострадавших в барак и послал за хирургами, которые раздели их, уложили в лубки ногу Джека; так же было поступлено с рукой Гаскойна.
Когда капитан Уильсон, узнав о несчастии, явился в барак, он нашел молодых людей в бесчувственном состоянии, с окровавленными лицами; хирурги стояли подле постелей с озабоченными лицами, толкуя о переломах, ушибах и т. п. Корабельный хирург, явившийся с капитаном, узнал от них, что у Изи нога переломлена в двух местах, кости вышли наружу, положение крайне тяжелое; у Гаскойна сложный перелом руки и, кажется, сотрясение мозга. Снимать лубки и осматривать повреждения значило бы без пользы тревожить пациентов и оказать недоверие коллегам; поэтому мистер Дэли – так звали хирурга – тоже состроил торжественную физиономию, покачал головой и заявил капитану, что перевозить молодых людей на корабль, пока не минует лихорадка, которая может продлиться дней десять, слишком рискованно. Лучше оставить их здесь на попечении друзей с тем, чтобы по выздоровлении они вернулись на Мальту.
Капитан согласился с этим и подошел к постели Гаскойна. Последний, зная, что у него сотрясение мозга, не отвечал на вопросы капитана и, видимо, не сознавал его присутствия. Капитан обратился к Изи, который при звуках его голоса открыл глаза и прошептал:
– Мести, Мести!!
– Он зовет Мести, – сказал капитан хирургу. – Когда вернетесь на корабль, передайте, пожалуйста, старшему лейтенанту, чтобы он прислал его сюда с их вещами. Это верный и надежный малый, он будет ухаживать за ними. Бедные ребята, – я видел, как они мчались, точно сумасшедшие! Дорого бы я дал, чтоб этого несчастия не случилось.
Затем, простившись с хирургами и доном Филиппом и поблагодарив их за внимание к пострадавшим, капитан ушел. Джек и Гаскойн почти сожалели о том, что отделались только легкими ушибами и, ссадинами: их мучили угрызения совести; Джек готов был покаяться в обмане при виде огорчения капитана Уильсона. Но дело было сделано, и отступать не приходилось, хотя бы уж потому, что нельзя же было выдавать пособников обмана.
К вечеру явился Мести с чемоданами мичманов, узлом с койкой для себя. Ашанти не вымолвил ни слова – глаза его сказали все, что было нужно – но пристроил в уголку койку, и вскоре все трое спасли сном праведников.
На другое утро капитан Уильсон еще раз навестил больных, увещевал Джека беречься, елико возможно, пожелал им скорого выздоровления и окончательно простился с ними. Спустя полчаса после его ухода они увидели в окно «Аврору», выходившую из гавани. Тут они выскочили из постелей, сбросили лубки и пустились в одних рубашках в пляс.
– Ну, Мести, – сказал Джек, успокоившись, – теперь давайте держать палавер, как говорят на вашей родине.
Мичманы снова улеглись в постели, а Мести с важным видом уселся между ними на стуле. Вопрос заключался в том, как избавиться от отца Томазо. Сбросить его в море? Или раздробить ему череп? Или всадить в него нож? Придушить? Отравить? Или пустить в ход мирные средства – убеждение, подкуп? Всем известно, как трудно отделаться от попа.
Так как Джек и Гаскойн не были итальянцами и не питали пристрастия к стилетам и ядам, то решено было испытать мирные средства; предложить отцу Томазо тысячу долларов, если он согласится не препятствовать браку.
Мести, видавший раньше отца Томазо, отправился к нему с запиской Джека через несколько дней после несчастного случая с экипажем. Патер прочел записку и спросил Мести по-английски:
– Поправляется ли ваш господин?
– Да, – отвечал Мести, – ему теперь лучше.
– Давно ли вы у него служите?
– Нет, недавно.
– Вы очень привязаны к нему? Он хорошо обращается с вами, не жалеет денег?
Хитрый негр догадался, что эти вопросы предлагаются неспроста, и отвечал равнодушным тоном:
– Какое мне дело до него?
Патер пристально посмотрел на Мести и, заметив свирепое выражение его лица, решил, что это подходящий человек.
– Ваш господин предлагает мне тысячу долларов, хотите получить эти деньги в свою пользу?
Мести осклабился.
– С такими деньгами я был бы богачом на своей земле.
– Вы их получите, если согласитесь подсыпать вашему господину в питье или пищу порошок, который я вам дам.
– Понимаю, – сказал Мести, – в нашей земле это часто делают.
– Что же? Согласны? Тогда я напишу, что принимаю деньги.
– А если догадаются, что это я сделал?
– Мы отправим вас в безопасное место, не бойтесь.
– Тысячу долларов?
– Всю, полностью.
– Давайте порошок.
– Подождите немного, – сказал патер и вышел из комнаты. Через десять минут он вернулся с запиской и маленьким пакетом с серым порошком.
– Подсыпьте это ему в суп или другое кушанье, и доллары будут ваши, – клянусь святым крестом.
Мести злобно усмехнулся.
– Как только получите деньги, принесите их мне. Затем дайте порошок и приходите ко мне; я сам провожу вас в безопасное место.
Вернувшись в барак, Мести повторил весь свой разговор с отцом Томазо.
– Это яд, очевидно, – сказал Гаскойн, – надо будет испытать его на каком-нибудь животном.
– Я испытаю, масса Гаскойн, – сказал Мести. – Но что теперь делать?
– Этот негодяй пишет, что за тысячу долларов согласен не только не препятствовать, но даже помогать мне, – сказал Изи. – Давайте опять держать палавер.
После продолжительных прений решено было, что Мести получит чек на тысячу долларов, отнесет его патеру и заявит, что он уже подсыпал порошок.
На другой день Мести отправился к патеру.
– Дали порошок? – спросил тот.
– Да, час тому назад. Вот чек на тысячу долларов.
– Сходите за деньгами, принесите их сюда, а затем отправляйтесь в барак, и когда ваш господин умрет, приходите ко мне. У меня все готово; я провожу вас в горы, в монастырь нашего ордена; там вы переждете, когда дело забудется, а затем я найду способ отправить вас на каком-нибудь корабле.
Мести отправился за деньгами, принес их в мешке отцу Томазо, а затем вернулся в барак. Решено было, что он уедет с монахом: Мести настаивал на этом.
Вернувшись к отцу Томазо вечером, он заявил ему, что Джек умер. Затем они сели на приготовленных уже мулов и уехали из Палермо. Мешок с долларами был привязан к седлу Мести.
Утром дон Филипп сообщил нашему герою об отъезде духовника.
– Я думаю перенести вас к нам, – прибавил он, – а вы постарайтесь воспользоваться отсутствием патера.
– У меня есть и средства для этого, – отвечал Джек, протягивая ему письмо отца Томазо.
Дон Филипп прочел его с удивлением, и был еще более удивлен, когда Джек рассказал ему всю историю. Он помолчал немного, потом сказал:
– Жаль мне вашего негра. Не видать вам его больше. Во-первых, за тысячу долларов они отправят на тот свет тысячу негров, а во-вторых, им нужно отделаться от такого свидетеля. Где этот порошок?
– Мести взял его с собой.
– Правда, он хитрый малый; пожалуй что патеру не справиться с ним, – заметил дон Филипп.
– Наверное, у него есть что-нибудь на уме, – сказал Гаскойн.
– Во всяком случае, – продолжал дон Филипп, – надо рассказать обо всем моему отцу и моей матери; первому, чтобы он принял меры, второй – чтобы открыть ей глаза.
Дон Филипп сообщил своим родителям о низости монаха, а мичманы были перенесены в палаццо. Их быстрое улучшение сильно подняло репутацию хирургов, участвовавших в обмане, так как о несчастии с мичманами ходили в городе преувеличенные слухи, и положение их считалось безнадежным.
Так как нашему герою было очень хорошо в палаццо Ребьеры, то с окончательным выздоровлением он не спешил. Синьора, узнав о поведении отца Томазо, решительно перешла на сторону Джека и заявила, что не станет больше заводить домашнего духовника. Дон Ребьера отнесся благосклонно к формальному предложению со стороны нашего героя, но объявил, что без согласия его отца не может быть и речи о свадьбе. Джек попытался спорить: «Отец, – говорил он, – не спрашивал его согласия, когда женился; стало быть, и он может обойтись без отцовского согласия». Но дон Ребьера, не знакомый с правами человека, и слышать не хотел о свадьбе, пока не получит согласия от родителей Джека.
На четвертый день после переселения наших мичманов в палаццо Ребьеры, вечером, когда они сидели в своей комнате в обществе дона Филиппа и Агнесы, дверь отворилась, и вошел какой-то монах. Они вздрогнули, думая, что это отец Томазо, но никто не обратился к нему с вопросом. Монах запер дверь, откинул капюшон, и все узнали черное лицо Мести. Он сбросил монашеский балахон и оказался в своей одежде с мешком долларов, привязанным к поясу. Агнеса вскрикнула, все вскочили с мест.
– Откуда ты, Мести? Где же патер? – спросил Джек.
– Это длинная история, масса Изи; я вам расскажу по порядку.
– Садись и рассказывай; только не торопись, я буду переводить дону Филиппу и донне Агнесе.
– Очень хорошо, сэр. Вечером патер и я сели на мулов и выехали из города; он велел мне везти мешок с долларами. Поехали в горы, в два часа ночи остановились в каком-то доме и отдыхали до восьми; потом опять ехали целый день, только раз остановились отдохнуть, съесть кусок хлеба и выпить вина. Вечером опять остановились в каком-то доме; тут все ему кланялись в пояс, а хозяйка зажарила на ужин кролика. Я вышел в кухню; тут женщина бросила на стол ломоть хлеба и немного чесноку и объяснила мне знаками, что это ужин для меня, а кролик для патера. Тогда я говорю себе: постой, если кролик для патера, то я приправлю его порошком.
– Порошком! – воскликнул Джек.
– Что он говорит? – спросил дон Филипп. Джек перевел, и Мести продолжал рассказ.
– Когда женщина вышла из кухни, я посыпал кролика порошком. Патер съел его весь и косточки обсосал; потом велел мне седлать мулов, благословил женщину – вместо платы за постой – и мы поехали дальше. Ехали часа два, как вдруг патер остановился, сошел на землю, схватился за живот и давай кататься, стонать и корчиться; потом взглянул на меня, точно хотел сказать: это твоя работа, черный негодяй? – а я достал пакет от порошка, показал ему и засмеялся, – тут из него и дух вон.
– О, Мести, Мести, – воскликнул наш герой. – Зачем ты это сделал? Теперь беда выйдет.
– Он умер, масса Изи, значит, больше бед не наделает.
Гаскойн перевел его рассказ дону Филиппу, лицо которого приняло серьезное выражение, и Агнесе, которая пришла в ужас.
Мести продолжал:
– Тогда я стал думать, что мне с ним делать, и решил надеть на себя его рясу, а тело бросил в трещину в скале и закидал каменьями. Затем сел на мула, а другого повел за собой, пока не попал в большой лес. Тут я расседлал другого мула, седло бросил в одном месте, попону в другом, мула пустил на волю; а сам поехал дальше. Проехал мили две, как вдруг из-за кустов выскочили несколько человек и схватили мула под уздцы. На все вопросы я ничего не отвечал, но они нашли доллары и повели меня куда-то в лес. Привели на полянку, где горел костер, а вокруг него было много людей; одни ели, другие пили. Меня привели к атаману и положили перед ним мешок с долларами. В нем я узнал – кого бы вы думали? – проклятого каторжника, дона Сильвио.
– Дона Сильвио! – воскликнул Джек.
– Что он говорит о доне Сильвио? – спросил дон Филипп.
Рассказ Мести был снова переведен, и он продолжал;
– Я по-прежнему ничего не отвечал на вопросы и не поднимал капюшона. Меня отвели в сторону и привязали к дереву. Затем все принялись пировать и петь песни, а мне хоть бы крошку дали. Вот я с голоду и принялся грызть веревку, грыз, грыз, пока не перегрыз. Тем временем все перепились и легли спать, поставив двух человек на часы, но и те скоро заснули. Я лег на землю и пополз – как делают у нас на родине – к дону Сильвио. Он спал, положив голову на мой мешок с долларами. «Постой, мошенник – думаю – не долго тебе владеть ими». Я осмотрелся – все тихо; тогда я всадил ему в сердце нож, а другой рукой зажал рот; он побился немного и умер.
– Постойте, Мести, надо перевести это дону Филиппу, – сказал Гаскойн.
– Умер! Дон Сильвио умер! Ну, Мести, мы обязаны вам навеки, потому что мой отец не мог считать себя в безопасности, пока этот негодяй был жив.
– Затем, – продолжал Мести, – я отобрал у него мешок с долларами, пистолеты и кошелек с золотом и тихонько пополз в кусты; когда же отполз довольно далеко, встал и пустился бежать. На рассвете спрятался в кусты и просидел в них весь день; а ночью пошел дальше. Мне удалось выбраться на дорогу, но я не ел уже целые сутки и потому зашел в первый встречный дом. Тут я нашел женщину, которая заговорила со мной; я не знал, что ответить; она стала сердиться; я поднял капюшон и оскалил зубы. Она, должно быть, приняла меня за черта, потому что завизжала и бросилась вон из дома. Я зашел в дом, захватил, что нашлось съестного, и пошел дальше. Шел всю ночь, утром опять спрятался в кустах, а ночью опять пошел, и вот я здесь, масса Изи, – а вот и ваши доллары, – а от попа и каторжника вы отделались.
– Я боялся за вас, Мести, – сказал Джек, – но надеялся, что вы перехитрите попа; так оно и вышло. Доллары эти ваши, вы должны их взять себе.
– Нет, сэр, доллары не мои, – возразил Мести. – Моя добыча кошелек дона Сильвио: он битком набит золотыми. Что мое, то мое; что ваше – то ваше.
– Боюсь, что эта история выйдет наружу Мести; известно, что вы отправились с отцом Томазо, а женщина расскажет, как вы к ней явились. Я посоветуюсь с доном Филиппом.
– А я сяду за тот стол и поем; я так голоден, что готов бы был съесть и патера, и мула, и все, что угодно.
– Садитесь, дружище, ешьте и пейте, сколько душе угодно.
Совещание мичманов с доном Филиппом было непродолжительно: все согласились на том, что Мести следует убраться подальше, не теряя времени. Затем дон Филиппа и Агнеса пошли сообщить о случившемся дону Ребьере, который встретил их словами:
– Ты знаешь, Филипп, что отец Томазо вернулся? – Слуги сейчас сообщили мне об этом.
– А я сообщу вам еще кое-что, – отвечал дон Филипп и рассказал отцу о приключениях негра. Дон Ребьера тоже нашел, что Мести следует уехать немедленно.
– Пусть нам удастся выяснить козни отца Томазо, – что же из того? Мы восстановим против себя все поповское гнездо, а нам и без того уже много пришлось потерпеть от него. Всего лучше будет негру немедленно уехать и притом вместе с нашими юными друзьями. Передай им это, Филипп, и скажи синьору Изи, что я остаюсь при своем обещании и выдам за него мою дочь, как только узнаю о согласии его отца.
Наш герой и Гаскойн признали благоразумие этой меры, тем более, что Джеку и самому хотелось поскорее получить разрешение отца. На другой день утром все было готово к отъезду, и молодые люди, простившись с семьей дона Ребьеры, отплыли с Мести на двухмачтовом судне, специально нанятом для этого переезда.
– О чем ты думаешь, Джек? – спросил Гаскойн.
– Я думаю, Нэд, что мы удачно отделались.
– Я тоже, – подтвердил Гаскойн, после чего разговор прекратился.
– А теперь о чем ты думаешь, Джек? – спросил Гаскойн после продолжительной паузы.
– Я думаю, что у меня будет что рассказать губернатору, – ответил Джек.
– Да, это верно, – сказал Гаскойн, после чего оба снова замолчали.
– А теперь о чем ты думаешь, Джек? – спросил Гаскойн после нового перерыва.
– Я думаю, что оставлю службу, – отвечал Джек.
– Хотел бы я сделать то же, – со вздохом сказал Гаскойн; и снова оба погрузились в размышления.
– А теперь о чем ты думаешь, Джек? – еще раз спросил Гаскойн.
– Об Агнесе, – отвечал наш герой.
– Ну, коли так, то я позову тебя, когда ужин будет готов; а пока пойду, потолкую с Мести.