Глава IX. Я стараюсь заняться «лаяньем». Мои новые знакомые
Я побежал назад в ту сторону, откуда пришел, и снова очутился в Смитфилде, в той части рынка, где провел большую часть дня. Никто не преследовал меня, и на базаре было еще темнее и тише, чем полчаса назад, когда я ушел оттуда. Теперь я уже знал, что возвратиться домой безумие. После разговора между Джерри Пепом и его товарищем я не сомневался, что и отец, и миссис Бёрк страшно рассержены на меня. Отцу так хотелось скорей расправиться со мной, что он даже обещал целый шиллинг тому, кто меня поймает. Для него это были большие деньги: на шиллинг он мог купить себе три кружки пива. Но если я не вернусь домой, что же мне делать? Где я буду спать?
До сих пор я всегда спал на более или менее удобной постели. Неужели же мне ночевать там, где я сижу? Да пожалуй, отчего же нет? Я хорошо поужинал, а ночь не особенно холодна. Одну ночь можно переспать кое-как; свернусь здесь в уголке, да и засну! Светает теперь рано и тогда…
Тогда… Да что же я буду делать тогда? Где бы я ни заснул, когда я проснусь через несколько часов, настанет другой день, и мне придется самому добывать себе пропитание. Сегодня я встал дома, я там завтракал, на ужин, я правда, получил деньги не из дома, но нельзя же рассчитывать всегда питаться таким путем. Я должен, прежде чем ложиться спать, сообразить, за какую работу взяться, и завтра с утра искать себе занятий. За какую же работу мне взяться? Конечно, за лаянье. Пойду завтра на какой-нибудь рынок, высмотрю там разносчика подобрее и предложу ему свои услуги. Если он спросит у меня, сколько мне нужно в день, я скажу ему… Да, хорошо так рассуждать, пойду на рынок и высмотрю себе хозяина; а что, как он меня возьмет, да я окажусь неспособным к работе? Что если голос мой недовольно силен и звучен? Какой я был глупый, что не испробовал его до сих пор! Столько часов я один брожу себе по базару и ничего не делаю, точно я какой-нибудь богач! Надобно было тотчас приниматься за работу. Было еще не поздно, всего десятый час, и я удалился в самую средину свиного ряда, чтобы начать там свои упражнения.
Какие цветы и плоды я буду продавать? Из цветов верней всего, что желтофиоли, им теперь время, и их всего больше и покупают, и продают.
– Желтофиоли! Свежие, душистые желтофиоли!
Голос мой показался мне довольно громким, но все-таки выходило не так, как у настоящих разносчиков. Надобно было побольше протянуть «офиоли». Попробуем еще раз: «Желтофиоли свежие, душистые желтофиоли!»
Так было гораздо лучше. Я с четверть часа ходил взад и вперед по темному ряду и громко торговал желтофиолями; я кричал го! го! воображаемому ослу, перевозившему корзины с цветами, и почтительно обращался к воображаемому хозяину за мелочью на шиллинг и шесть пенсов. Выучившись совершенно удовлетворительно продавать желтофиоли, я принялся за землянику. Оказалось, что выкрикивать землянику труднее. – Продажная земляника! Господа, купите земляники! – кричал я на разные голоса и все не мог попасть в тон. Наконец, после множества повторений я наладил свой голос удовлетворительно, как вдруг заметил, что сзади меня притаились два мальчика. Мне сейчас представилось, что это Джерри Пеп и его противник, что, окончив свою битву, они согласились действовать заодно против меня. Это было тем более правдоподобно, что в ту минуту, когда я повернулся к ним, один из них выскочил из своей засады и схватил меня за волосы.
– Господа! Купите земляники! – закричал он, передразнивая меня и дергая меня за волосы при каждом слове. – Чего ты тут кричишь? Как ты смеешь поднимать шум на базаре, когда тебе давно пора лежать в постели, а!
Он подражал голосу и жестам рассерженного полицейского. Хотя он пребольно таскал меня за волосы, но, повернувшись к нему, я почувствовал радость. Эти два мальчика не были Джерри Пеп и его товарищ. Они были немного выше их ростом и совершенно незнакомы мне.
– Слышишь, мальчик? – продолжал мой полицейский: – иди сейчас домой, не то я тебя сведу в часть!
– Сами вы идите домой, – отвечал я, вырываясь из его рук, – чего вы сами не идете домой, что вы ко мне пристали?
– Да мы и то идем домой, – отвечал другой мальчик, хохотавший над проделкой своего товарища, – мы были в театре, а теперь возвращаемся домой!
Потом, обращаясь к своему спутнику, он прибавил:
– Пойдем в самом деле, Моульди! Мы этак и к ночи не доберемся до Вестминстера.
Я несколько раз бывал с отцом на рынке Ковент-Гарден и знал, что он находится или в самом Вестминстере или около него, но дороги туда я не мог найти и решил расспросить мальчиков.
– В какой части Вестминстера живете вы? – спросил я у мальчика, сказавшего последние слова.
– Конечно в самой лучшей, – отвечал он, – стоит посмотреть на нас, чтобы видеть это!
– А близко от вас до Ковент-Гардена?
– До театра Ковент-Гарден? – спросил Моульди: – помилуйте, в нашей коляске минуты две езды, и мы с Рипстоном всегда берем себе там ложу! Правда ведь, Рипстон?
– Полно тебе пустяки болтать, – остановил его Рипстон. – Мы живем, правда, близко и от рынка Ковент-Гардена, и от театра. Мы живем в Дельфах, а ты, мальчик?
– Не все ли равно, где я живу? – Дело в том, что в Ковент-Гардене я найду себе такой же удобный ночлег, как и в Смитфилде, и если я пойду туда с этими мальчиками, они покажут мне дорогу, и я буду завтра во время на месте, думалось мне.
– Пойдемте, – сказал я, – уже поздно.
– Да ты куда же идешь? – с удивлением спросил Моульди.
– Я иду с вами, – смело отвечал я.
– Да ведь мы идем в Дельфы?
– И я туда же.
– Разве ты живешь в Арках?
– В каких «Арках»? Вы сказали в Дельфах?
– Ну да, Дельфы или Арки, это ведь все равно.
– А, ну, я не знал! Да я и не мог знать, я ведь никогда там не бывал.
– Никогда не бывал! ты же сказал, что живешь там?
– Нет, я нигде не живу, у меня никакой нет квартиры.
– Ну, уж это пустяки! – вскричал Моульди, – у всякого человека есть квартира. Где же твое старое жилье?
– Где мое жилье? – Мне не хотелось рассказывать этим незнакомым мальчикам все свои дела, но они приставали ко мне с расспросами, и я но мог больше скрываться от них? Впрочем, им кажется не опасно открыться. Они по-видимому живут сами по себе, и, может быть, даже помогут мне пристроиться и найти работу.
– А вы обещаетесь, что не выдадите меня, если я вам все расскажу? – спросил я их.
Они торжественно заверили меня, что не способны на такую низость.
– Ну, вот видите, я жил дома, с отцом, там я и спал до сегодняшней ночи.
– И ты убежал? И не хочешь возвращаться назад?
– Я никогда не возвращусь! Мне нельзя возвратиться! – с убеждением отвечал я.
– Понимаю! – сказал Моульди, – ты что же там такое стибрил?
– Как стибрил?
– Ну да, стащил. Тебя поймали, или тебе удалось благополучно улизнуть?
– Да как поймали? Я ничего не украл, я просто убежал, оттого, что меня там били.
Мальчики недоверчиво переглянулись.
– И неужели ты это в самом деле оттого только убежал, что тебя били? – спросил Рипстон.
– Только! Кабы вам задавали такого трезвону, вы бы не говорили «только»!
– А тебе там давали есть и все такое?
– Давали.
– И у тебя была настоящая постель с простынями, с одеялом, с подушкой?
– Конечно.
– Каково, он еще говорит: конечно! – вскричал Рипстон. – И неужели ты думаешь, мы поверим, что ты бросил все, и еду, и постель, и убежал из дому оттого только, что тебя били. Ты просто лгун!
– Или набитый дурак! – решительно сказал Моульди.
– Не верьте мне, коли не хотите, – проговорил я; – только я вам сказал сущую правду!
– Что же, может оно и так, – заметил Рипстон, – на свете случаются странные вещи! Только вот я тебе что скажу, мальчик: кто бежит из хорошей квартиры, да от хорошей еды только потому, что его бьют, того и стоит оставить без квартиры и без пищи, пока он научится ценить их!
– Пусть бы меня бил кто-нибудь с утра до вечера, – заметил Моульди, – только бы дал мне порядочную квартиру.
– Ну, ему это было бы невыгодно, Моульди, – смеясь, отвечал товарищ его. – Да ты не думай, этот мальчик наверно сделал что-нибудь худое, только не хочет признаться, боится, что мы выдадим, оно и понятно, ведь он нас не знает.
Разговаривая таким образом, мы шли вперед очень скоро, так скоро, как позволяли Моульди огромные сапоги, беспрестанно валившиеся с ног его; мы прошли по улице Ольдбелли мимо Ньюгейтской тюрьмы. Товарищи спросили меня, знаю ли я, через какие ворота возят обыкновенно преступников на казнь, и когда я отвечал им: – не знаю, – они остановились и показали мне. После этого мы пошли в улицу Ледгет, перешли через нее и пошли по таким темным, извилистым переулкам, каких я в жизни не видывал. Даже днем путешествие по этим узким, мрачным переулкам не могло быть приятно. А теперь была ночь, темная ночь, и я чувствовал, что каждый шаг удаляет меня от дому. Моя домашняя жизнь была очень горька, но все-таки, по словам спутников моих, я был дурак, что бросил ее; я начинал чувствовать раскаяние, и слезы выступали у меня на глазах. Если бы мне пришлось говорить, мое волнение обнаружилось бы, но, к счастью или к несчастью, мои товарищи примолкли; от быстрой ходьбы они насилу переводили дух, и им было не до разговоров. Мы шли все дальше и дальше; я держался позади их, и наконец, мы вышли из темных проулков и очутились в широкой, освещенной газом улице.