Глава XVII. Я знакомлюсь с двумя джентльменами, которые обирают меня бессовестнейшим образом
«Радуйся, что так дешево отделался!» – сказал мне спасший меня слуга. Радоваться чему? Хотел бы я знать! Я был самый несчастный мальчик на свете: я не имел ни угла, ни друга, ни куска хлеба, чтобы утолить свой голод, ни даже одежды, так как платье, надетое на мне, не принадлежало мне и страшно стесняло мою свободу. Все мои надежды и планы разрушились. Я спасся от опасности, но это вовсе не утешало меня. Я чувствовал такое уныние, что не мог даже бежать. Мне было так худо, что если бы я услышал, как отец догоняет меня, размахивая ременным поясом, я не прибавил бы шагу.
Было уже около одиннадцати часов, все лавки запирались. Я шел, куда попало, не обращая внимания на дорогу, наудачу поворачивая то в ту, то в другую сторону, как какая-нибудь бездомная собака.
Так я бродил с четверть часа, пока не очутился в небольшой улице, ведущей в кожаный ряд. Улица эта была не длинная и вся состояла из лавок. Лавки были заперты, за исключением одной булочной, в которой ставень еще оставался не закрытым. Я подошел к этому светлому окну и глазам моим представилась целая груда булочек разных форм и величин. Я остановился неподвижно, точно у меня вдруг отнялись ноги. Не напрасно бродил я взад и вперед, я нашел наконец то, что мне нужно. Ах, если бы мне дали одну из этих чудных, румяных булочек! Сколько бы штук мог я съесть? Которую бы я выбрал? Нижнюю, она поджаристее, и еще вот ту что ближе к окну.
З-з… закрылся последний ставень. Исчез и свет, и прекрасный хлеб, булочная сделалась таким же темным пятном, как и все остальные лавки. С утра я не чувствовал потребности в пище, я даже не думал о еде, но теперь желудок мой как будто проснулся и стал требовать пищи. Мучительный голод как-то оживил меня, я вдруг почувствовал себя необыкновенно бодрым. Во что бы то ни стало, необходимо достать себе пищу. Но каким образом? Просить милостыню? Но у кого? Улицы, по которым я шел, редко посещались богатыми людьми, и теперь там не видно было ни человека. Да и как мне просить милостыню в платье из работного дома? Кто даст мне пени и не станет расспрашивать меня, зачем я ночью шляюсь по улицам и не иду домой? Кроме того, просить милостыню поздно: пока я выпрошу пени, все лавки уже закроют. Украсть разве что-нибудь? Но где? На всей улице открыта одна только распивочная, а из пешеходов виден один полицейский. Впрочем, я не мог разглядеть ничего вдали, так как снег валил густыми хлопьями. Вдруг я услышал шаги и веселый смех, а через минуту увидел двух молодых джентльменов с сигарами и тростями в руках. Украсть у них что-нибудь мне и в голову не приходило, но я надеялся, что они сжалятся над моим несчастным положением и дадут мне какую-нибудь монетку. Они были очень веселы и, должно быть, очень богаты, так как у каждого из них надето было по перстню с большим блестящим камнем На мое счастье один из них остановился закурить сигару совсем подле меня.
– Будьте так добры, – сказал я, – подайте мне что-нибудь.
– А вот попроси у моего приятеля, – отозвался он. – Берни, дайте шиллинг бедному мальчику.
С сердцем, бьющимся от ожидания, обратился я к его приятелю.
– Протяни руку – сказал он.
Я протянул, а он – плюнул мне на руку, говоря:
– Вот какие шиллинги даю я попрошайкам.
– Ха, ха, ха! – засмеялся другой джентльмен.
На минуту я почувствовал такой припадок бешенства, что готов был вцепиться в нос мистеру Берни, но голод заглушил во мне гнев. Я обтер руку о стену и снова протянул ее веселым господам.
– Теперь, надеюсь, вы мне дадите хоть пени, хоть полпени, – вежливо проговорил я – я умираю с голоду.
– Что ты лжешь, негодяй! – закричал мистер Берни – толкует о голоде, а одет так отлично! Разве в таких сапогах просят милостыню? Надобно просто свести его к полицейскому, Айк!
Эти слова навели меня на новый ряд мыслей. Действительно, сапоги у меня были крепкие, хорошие, слишком хорошие для нищего. Я могу продать их. Лучше ходить без сапог, чем терпеть такой страшный голод. Мальчики, ночевавшие под Арками, часто рассказывали, что на Фильд-лейн есть много еврейских лавок, которые торгуют до поздней ночи и покупают все, что угодно, без разбору, не расспрашивая, откуда взят товар. До Фильд-Лейн было недалеко. Я нагнулся и начал развязывать сапоги.
– Ты что это делаешь? – спросил мистер Берни.
– Да вот, спасибо, вы мне напомнили, какие на мне сапоги, теперь уж я не стану просить у вас денег. Держите при себе и свои пени, и свои плевки, не то вам может достаться кирпичом по голове.
– Пойдем, Айк, – сказал Берни – если он осмелится тронуть нас, мы позовем полицейского.
– Нет, постой, – остановил Айк. – Ты что же это хочешь делать со своими сапогами, мальчик?
– Продать их.
– Куда же ты их понесешь ночью? Хочешь продавать, так покажи их сюда! Пойдем к фонарю.
Я снял чулки и засунул их в сапоги, а сапоги связал шнурками и перекинул через плечо.
Мистер Айк подвел меня к фонарю, взял в руки один сапог и принялся разглядывать и ощупывать его с самым деловым видом.
– Сколько ты за них хочешь? – спросил он.
– Полно вам шутить надо мной! – вскричал я: – зачем вам знать, сколько я за них хочу?
– Да разве же я шучу, мальчик? – с серьезным видом сказал мистер Айк. – Я хочу дело сладить. Назначай цену, я куплю сапоги.
– Какую назначить цену – я решительно не знал. Тут я вспомнил, что мать отдала раз два шиллинга девять пенсов за пару сапог вдвое хуже этих. Эти сапоги были такие теплые, удобные! Стоя на камнях, на холодном снегу, босыми ногами, я вполне ценил их.
– Я хочу за них восемнадцать пенсов, – сказал я.
Мистер Айк посмотрел на мистера Берни, и затем оба молодые человека принялись хохотать, точно будто я им сказал какую-то необыкновенно забавную шутку.
– Ну, хорошо, хорошо! – заговорил мистер Айк: – шутка шуткой, а только мы никогда не сделаем дела, если ты не станешь говорить серьезно. Сколько дать тебе за них?
– Восемнадцать пенсов! Ничего меньше, я знаю им цену.
– А хочешь шесть?
– Нет, восемнадцать, не то давайте их назад, давайте, я не хочу продавать вам!
– Ну, нечего с тобой делать! – со вздохом произнес мистер Айк, – на тебе деньги и убирайся скорей, чтобы я не раздумал!
Он положил мне в руки семь пенсов, взял под руку мистера Берни и пошел прочь. Я ухватился за его пальто.
– Мне надо еще одиннадцать пенсов! – кричал я: – не то отдайте мне чулки и сапоги!
– Да ты с ума сошел! – вскричал мистер Берни: – мы можем купить новые сапоги гораздо дешевле!
– Да тут еще чулки.
– А! чулок я и не заметил. Посмотрим, какие такие чулки!
Мистер Берни вытащил чулки из сапог, внимательно осмотрел их и затем сказал:
– Ну, нечего делать, ты, кажется, мальчик хороший, мы тебе прибавим цену, дадим шиллинг за все.
– Нет, я не хочу, мне надо восемнадцать пенсов. Я бы и этого не взял, кабы не был так страшно голоден!
В эту минуту мы подошли к маленькой, грязной мелочной лавочке. Она еще не была заперта, и на окне её лежало несколько больших хлебов и кусок холодного вареного сала.
– Это ты врешь, что голоден, – сказал мистер Айк, – кабы ты вправду есть хотел, так ты бы обрадовался шиллингу! Ведь за четыре пенса можно купить огромный кусок хлеба с этим салом!
Ужасно соблазнительно было глядеть на это чудное сало в окне лавки. Я был так голоден, что, кажется, мог бы съесть весь кусок до последней крошки. Однако отдать сапоги за такую неподходящую цену мне не хотелось.
– Мне надо восемнадцать пенсов, – повторил я.
– Экий ты какой. Ну, уж если тебе так нужны эти деньги, так поищи нет ли у тебя еще чего продажного: носового платка, ножичка или чего-нибудь такого, посмотри-ка в кармане!
– Нечего мне смотреть, у меня только то и есть, что на мне надето.
– Ну, что же? Мы все покупаем, – сказал мистер Берни, – мы можем дать тебе за платье не восемнадцать пенсов, а восемнадцать шиллингов. Продавай!
Неужели они в самом деле дадут мне за мое платье восемнадцать шиллингов? Да я рад был продать его и за половину этой цены, оно ведь только стесняло меня.
– Как же я буду продавать платье здесь на улице? – заметил я.
– Зачем на улице? Поведем его к себе, Берни, – предложил мистер Айк.
С этими словами молодые джентльмены, держа в руках мои сапоги и чулки, быстро пошли к Сафрон-Гиллю, а я не отставал от них. Дойдя до самой грязной части Гилля, они остановились перед одним домом, ключ от дверей которого был в кармане мистера Айка, и мы все трое, пройдя темный коридор, поднялись по скрипучей лестнице во второй этаж и вошли в комнату. Мистер Берни зажег маленькую оловянную лампу, прибитую к стене, и при свете её я мог рассмотреть жилище евреев. Оно походило на лавку тряпичника. В одном углу навалена была такая огромная куча шляп, что верхушка изломанного, потертого цилиндра касалась потолка; в другом углу свалено было множество старых башмаков и чулок всех сортов и величин; на гвоздях, вбитых во все четыре стены, навешаны были различные части женского и мужского костюма; кроме того, груда старого платья лежала на длинном столе, прислоненном к одной из стен.
В этой лавочке видимо жили люди: на складном стуле перед камином стоял чайный поднос с грязными чашками и кофейником; тут же лежал на капустном листе кусок масла и початая булка. Из-под широкой скамейки, служившей вероятно кроватью, выглядывал узел с подушками и постельным бельем, на скамейке лежала гребенка, банка с помадой и грязная манишка, а над скамейкой висело на стене маленькое зеркальце. Всего более привлек мое внимание кусок булки, лежавший на подносе.
– Можно съесть? – спросил я, и, не дожидаясь ответа, откусил большой кусок.
Мистер Берни ударил меня по руке медной спичечницей так, что булка полетела на пол. Я хотел поднять ее, но мистер Айк схватил ее.
– Полно, мальчик, ты не воровать сюда пришел! – заметил оно строго.
– Вот что, мальчик, – сказал мистер Берни ласково, – я вижу, что ты очень голоден, мне жаль тебя, возьми этот хлеб в придачу к шиллингу за свои сапоги и не приставай к нам больше!
Если бы я не пробовал хлеб, а я, может быть, продолжал бы настаивать на своей цене, но теперь я не мог: я положил в карман шиллинг, который мистер Берни протянул мне вместе с хлебом, и жадно вцепился зубами в булку.
– Ну, а теперь проваливай, – проговорил мистер Айк, отворяя передо мной дверь, – дело слажено, и тебе нечего у нас делать.
– А как же вы хотели купить все мое платье, – напомнили я, – еще говорили, что дадите восемнадцать шиллингов.
– Восемнадцать шиллингов? Мистер Айк пощупал пальцами материю на моей курточке. – Восемнадцать шиллингов не дорого, я бы дал и больше, ну да коли ты столько просишь, так вот тебе твоя цена! Он протянул мне восемнадцать пенсов.
– Это восемнадцать пенсов, – вскричал я, – а мне надо восемнадцать шиллингов!
– Не восемнадцать ли гиней еще? Эх, ты дурачина! Да кто же даст столько за эту дрянь?
– А на что же мне восемнадцать пенсов? Ведь я должен купить себе другое платье вместо этого.
Берни притянул меня к себе и еще раз внимательно осмотрел всю мою одежду.
– Знаешь что, Айк, – сказал он добродушным голосом, – сделаем доброе дело, дадим бедному мальчику другое платье, в этом ему неудобно.
– Делать добро хорошо, – возразил мистер Айк, – только ты и меня-то пожалей, ведь мне придется нести половину убытка.
– Полно, приятель, от доброго дела нельзя разориться.
С этими словами он порылся в куче старого платья и вытащил оттуда пару больших бумазейных панталон, очень гадких с виду, покрытых заплатами спереди и сзади и совсем грязных.
– Они разорваны! – заметил я, указывая на большую дыру.
– Ну, конечно, это вещь поношенная, – отвечал мистер Берни, – не новое же платье тебе давать.
– Да они будут мне и длинны, и широки.
– Пустяки, теперь носят широкие панталоны, а если окажутся длинны, мы подрежем. Примерь-ка.
Мое платье было сшито так, что для примерки панталон я должен был снять с себя все, кроме рубашки. Мистер Айк тотчас же подхватил мои вещи и запрятал их куда-то. Бумазейные панталоны оказались мне совсем не впору: они были так широки, что нигде не прикасались к телу, и все перевязи были совершенно бесполезны; пояс приходился у меня под мышками, а снизу они волочились по полу.
– Видите, я говорил: не впору, – заметил я.
– Как не впору! Точно нарочно для тебя сшито! – вскричал Берни.
– Да они ужасно неудобны? Смотрите, эта пуговица должна быть спереди, а она приходится под мышкой.
– Ему неловко оттого, что он скомкал всю рубашку около пояса, – заметил мистер Айк, – снимите с него рубашку, Берни, мы ему дадим другую, потоньше. Мистер Берни быстро сдернул с меня рубашку.
– Ну, вот теперь отлично! – сказал он. – Эту пуговицу мы застегнем на эту дырку, а ту на ту! превосходно! и как они высоко приходятся, жилета совсем не надо! славная штука! найдем ли мы тебе такую же хорошую куртку?
– Да вот дайте ему эту куртку, – проговорил мистер Айк, подавая какую-то куртку; – она совсем почти новая, да не беда, жаль мальчика.
Они натянули на меня куртку, правда, крепкую но всю перепачканную масляной краской.
– Славно тебе будет, и тепло, и удобно! – сказал Берни: – бери свою шапку и отправляйся.
– Как, а рубашку-то? ведь вы мне не дали рубашки!
– Рубашку? Это еще кроме панталон и куртки? Да ты, кажется, с ума сошел, любезный!
– По крайней мере дайте мне хоть немножко денег, ведь мое платье стоило гораздо дороже этого!
– Каково это, Айк? – вскричал Берни обиженным голосом. – Мы ему сделали добро, а он еще больше требует. Бессовестный, неблагодарный мальчишка! Пошел вон!
Они вытолкали меня из своей комнаты, столкнули с лестницы, выгнали на улицу и заперли за мной дверь.