VII. Удар судьбы
Лазарь Павлович вернулся домой после поездки с князем Щербининым в очень веселом расположении духа.
– Ну, мать! Зови Лександра! – сказал он Марье Пахомовне, едва вошел в светлицу.
Та бегло взглянула на него.
– Нализался, старый! – промолвила она, покачивая укоризненно головой.
– Нализался! Почему ж на радости и не нализаться? Да и вовсе я уж не так, чтобы…
– Значит, сладилось?
– А ты не спрашивай! «Значит, значит»… Зови-ка лучше Лексашку.
Константин, сидевший в светлице, с недоумением смотрел на отца и на мать. Он не мог понять смысла их таинственного разговора.
– Сходи, кликни Лександра, – сказала Константину мать.
Он поспешил исполнить ее приказание.
– Лександр! Подь, отец с матушкой кличут, – сказал он брату.
Тот побледнел и спросил:
– Зачем?
– Не знаю. Отец веселый такой.
Александр перекрестился и поплелся в светлицу. Он был похож на приговоренного к смерти. Константин последовал за ним. Его разбирало любопытство.
– Ну, сынок, садись-ка да потолкуем, – сказал Александру отец.
Сам Лазарь Павлович и Марья Пахомовна поместились за столом на лавке, Александр опустился на скамью против них. Константин присел в углу подле двери.
Александр, взглянув на лица родителей, побледнел еще больше: он понял, что не ошибся в своих предположениях насчет причины зова.
«Пришел час!» – подумал он.
Лазарь Павлович несколько времени молча поглаживал бороду и смеющимися глазами смотрел на сына.
– Хочу тебя, Лександр, маленько на цепь посадить, хе-хе! – начал Лазарь Павлович. – Будет тебе зря-то шататься. Правду ль я говорю, мать, что будет?
– Истинно твое слово! Давно пора, – ответила Марья Пахомовна.
– Ну, давно – не давно, а теперь пора пришла. Женить хочу я тебя, Лександр.
– Батюшка! Уволь! – промолвил сын.
– Э-э! Вот те и на! Это что же такое? – воскликнул старик.
– Дурь он себе в голову вбил, – заметила ему жена.
– Все, чай, насчет монастыря подумывает? Думал я, что дурость с него спала, ан он и до сих пор…
Вот что я тебе скажу, Лександр, – строго заговорил Лазарь Павлович: – Молиться Богу и душу спасать – доброе дело, а только наперед свершить надо то, что Бог повелевает. А Бог закон дал: «плодитесь и множитесь»… Посему тебе не о монастыре, а о женитьбе теперь думать надо. Когда ж поживешь с женой да детей, которые народятся, вырастишь, ну, тогда ступай в обитель иноческую, принимай чин ангельский.
– Батюшка! Не влечет меня земная суета. Богу хочу всю жизнь посвятить. За вас молиться буду.
– Ни-ни! И слушать не хочу! Лучше ты мне этого и не говори, не серди зря! Нашел я тебе невесту, какой лучше не сыскать: лицом – красавица, нравом кротка, работящая… Жена будет добрая. И с отцом ее сговорился… Дня через два смотрины устроим, а там я в «поле»12 уеду. Вернусь – свадьбу сыграем, не вернусь – без меня отпразднуете, а только жениться на ней должен ты беспременно.
Александр сидел, опустив голову.
– Чего голову повесил? Дурень ты, право, дурень! Да тебе все парни на Москве завидовать станут, что берешь ты за себя дочку боярина Чванного Парамона Парамоныча!..
Все время спокойно сидевший в своем углу Константин при этих словах вскочил, как ужаленный.
– Как? Пелагеюшку?! Быть того не может! – крикнул он.
Отец грозно уставился на него.
– Чего ты заорал? Как быть не может, коли я говорю? Чего ты суешься не в свое дело? Да и здесь ты зачем? Брысь отсюда! – закричал Лазарь Павлович и топнул ногой.
Окрик отца мало подействовал на Константина.
– Быть не может! Быть не может! – кричал он.
Лазарь Павлович вышел из-за стола и подступил к нему со сжатыми кулаками.
– Как быть не может? Почему быть не может? – кричал, ее на шутку рассерженный старик.
– Потому что… Потому… – бормотал Константин.
Его так и подмывало сказать: «Потому, что люба она мне, а я ей люб!» – но он понимал, что после этих слов отец только расхохочется ему в глаза.
Александр мог отговариваться от женитьбы желанием сделаться монахом – это была основательная причина, но Константину говорить о своей любви было бы бесполезно – на такую причину Лазарь Павлович не обратил бы ни малейшего внимания: в его глазах любовь между парнем и девушкой была только «дуростью».
Поэтому Константин не мог ответить на вопрос отца и только безостановочно повторял «потому», «потому».
– Потому, что дурак ты большой руки! – воскликнул старик. – Ну, проваливай отсюда!
И он повернул сына к дверям.
Константин машинально вышел из светлицы. Он прошел в свою комнату и сел там.
«Что же это такое? Стало быть, конец всему?» – тоскливо думал он.
И сам себе ответил:
– Да, конец!
Но против этого возмутилась вся его душа.
– Ан, нет! Не конец! Не конец! Что я – баба что ль, что хныкать буду? Отвоевать надобно счастье свое… Урвать у них! Да!
И он порывисто вскочил с лавки и зашагал по комнате.
Всю ночь он не спал, а рано поутру велел позвать к себе холопа Фомку.
Если у Александра был среди холопов друг в лице богомольного старика Митрича, то нашелся приятель среди дворни и у Константина. Это был совсем еще молодой парень по имени Фома. Он пользовался среди своих товарищей славою сорви-головы. Его даже так и прозвали: Фомка Сорви-голова. У Фомки была какая-то страсть ко всякого рода «молодецким забавам». Как бы ни было смело предприятие, он соглашался по первому слову.
Был ли то кулачный бой, медвежья травля, лихая попойка или иное что в этом роде – Фомка участвовал во всем этом с одинаковым удовольствием и во всем первенствовал. Эта-то страсть к «потехам» и сдружила Фому с Константином.
Когда Фомка явился, Константин о чем-то долго говорил с ним, причем во время разговора Сорви-голова потирал руки от удовольствия и приговаривал:
– Это любо! Это мы обстроим как лучше не надо!
Константин отпустил его со словами:
– Так помни: ровнешенько через неделю.
– Ладно, не забуду! Все подготовим! – ответил Фомка, уходя.
