XII
Прошел год после смерти Анны Павловны. Предводительша возвратилась из Петербурга; Боярщина еще чаще стала ездить в Кочарево. Возвратившаяся хозяйка принимала гостей по большей части в диванной, которую она в последнее время полюбила перед прочими комнатами, потому что меблировала ее привезенною из Петербурга премиленькой мебелью.
Однажды вечером она полулежала на маленьком диване; это была очень еще нестарая дама, искренне или притворно чувствительная и вечно страдавшая нервами, в доказательство чего, даже в настоящую минуту, она держала флакон с одеколоном в руках. Около ее ног на креслах помещался старый ее супруг, с какой-то собачьей преданностью смотревший ей в глаза. Из гостей были самые частые их гости: Симановская с мужем, Уситкова в своем бессменном блондовом чепце и, наконец, сам Уситков, по загорелому и красному цвету лица которого можно было догадаться, что он недавно возвратился из дальней дороги.
– Наконец, вы поместили вашего ребенка, – сказала хозяйка, обращаясь к нему, и он разинул уже было рот, чтобы отвечать, но жена перебила его.
– Ничего бы ему не поместить, кабы не граф и не мои к нему просьбы, – проговорила она.
– А вы видели графа? – спросила предводительша Уситкова.
– Видел-с, как же: постарел очень, узнать нельзя, говорит, что, как приехал из деревни, все хворает: простудился.
– А еще кого-нибудь из наших знакомых не видали ли? – спросила молоденькая Симановская, имевшая наклонность по известному свойству характера знать как можно больше и больше.
– Да кого еще из знакомых-то, – отвечал с расстановкою Уситков. – Эльчанинова видел, – прибавил он.
– Что ж он там делает? – спросил хозяин.
– Сочинителем сделался, сочинения, говорит, пишет… только в тонких, кажется, обстоятельствах: после третьего же слова денег попросил взаймы… – отвечал Уситков.
– Эльчанинова? – повторила хозяйка, прищурив глаза и обращаясь к мужу. – Не о нем ли, папаша, ты писал ко мне, еще какое-то романическое приключение, что-то такое, он увез кого-то, женился, что ли?
– Да, у Задор-Мановского жену увез.
Предводительша произнесла: «A!» – и с каким-то особым выражением сжала губы.
– Что, господа, не видали ли кто Михайло Егорыча? – продолжал старик, обращаясь к гостям.
– Я на днях заезжал и видел, – отвечал Симановский, – жалко смотреть-то стало: из этакого сильного мужчины сделался какой-то малый ребенок.
– Бог знает, что делает! – произнесла Уситкова, качнув головой. – Хотя, конечно, – прибавила она, – по милости женушки в таком положении.
– Что ж ему женушка сделала? – спросила предводительша.
– Как, Софья Михайловна, помилуйте, что сделала? – возразила Уситкова почти обиженным голосом. – Осрамила на весь мир; ну, человек с амбицией – не вынес этого и свалился, хотя опять-таки скажу: бог знает, что делает.
– Где ж теперь она? – спросила хозяйка.
– Она и сама, бедненькая, умерла, – отвечала грустным голосом Симановская.
– Очень бедненькая! Как этаких бедненьких жалеть, так жалости недостанет. Была в связи с Эльчаниновым, тот бросил, подделалась к графу, а тут и к лапотнику перешла! – произнесла Уситкова.
– Нет, нет, – перебила Симановская, – что у графа и у Савелия она жила, лишившись рассудка, это я наверное знаю.
– Да ведь и я тоже знаю, не моложе вас и, может быть, поопытней, – возразила Уситкова.
– У вас никто и не перебивает вашего права, – возразила Симановская.
– Она тут, у этого бедняка Савелия, и умерла? – перебила их хозяйка, обращаясь к Симановской.
– Тут и умерла, – отвечала та.
Предводительша вздохнула.
– Незадолго до моего отъезда из Петербурга одна девушка умерла решительно от любви, – произнесла она, и разговор на некоторое время прекратился.
– Про графа, кажется, тут пустяки говорили… – начал было хозяин.
– Неужели еще он думает нравиться женщинам? – перебила его стремительно и с некоторым негодованием предводительша.
– Как же, – отвечал старик, – он и за нашей Клеопашей ухаживал.
– Неужели? Ах, это мило! Что ж она?
– Конечно, мазала по губам.
– Ах да, она ужасная шалунья в этих случаях, не все имеют такие легкие характеры, – произнесла хозяйка и опять вздохнула.
– Клеопатра Николаевна, при всей своей веселости, женщина с правилами, – начала Уситкова, имевшая привычку и хвалить и бранить человечество резко, где, по ее расчетам, было это нужно. – Я недавно была у нее целый день и не могла налюбоваться, как она обращается с своей дочерью: что называется и строго и ласково, как следует матери, – прибавила она, чтоб угодить хозяевам, но предводительша не обратила никакого внимания на ее слова, потому что терпеть ее не могла, испытав на собственном имени остроту ее зубов.
– Меня все занимает это романическое приключение, – начала она. – Где ж этот Савелий? Я у тебя, Alexis, его не вижу, отчего он не ходит к тебе?
– В службу, милушка, ушел, на Кавказ, – отвечал предводитель, – едва и дворянство-то ему выхлопотали.
– Славный будет служака, – заметил Уситков.
– Малый здоровый, пешком ушел на Кавказ-то, – произнес Симановский, поежившись от беспрерывной ревматической ломоты в сухих своих ногах.
– Пешком? Ах, бедненький, ему, верно, не на что было ехать, – произнесла предводительша и покачала головой.
