V
Время шло. Анна Павловна очень грустила об отце, считая себя виновницею его смерти; но старалась это скрыть, и, когда слезы одолевали ее, она поспешно уходила и плакала иногда по целым часам не переставая. Положение Эльчанинова, в свою очередь, тоже делалось день ото дня несноснее; он, не скрываясь, хандрил. Анна Павловна начинала окончательно терять в его глазах всякую прелесть, она стала казаться ему и собой нехороша, и малообразованна, и без всякого характера. Он не находил, что с нею говорить; ему было скучно с нею сидеть и даже глядеть на нее. Уединенная и однообразная жизнь, к которой он вовсе не привык и на которую обречен был обстоятельствами, сделалась ему невыносима. «Хоть бы выехать куда-нибудь к соседям, – думал он, – стыдно… да, пожалуй, встретишься еще с Мановским». Уехать куда-нибудь с Анной Павловной, где бы он мог по крайней мере выезжать из дому, но на это не было никакой возможности, потому что у него ни копейки не было денег. Однажды, это было поутру, Анна Павловна сидела в гостиной на креслах. Савелий стоял и смотрел в окно. Эльчанинов лежал вниз лицом на диване.
– Что ты, Валер, все лежишь? – проговорила Анна Павловна.
– Так, – отвечал Эльчанинов и позевнул. – Кажется, и не дождешься этого счастливого дня, – продолжал он, – когда выберешься отсюда. Мне, наконец, никакого терпения недостает здесь жить.
– Тебе скучно? – проговорила Анна Павловна. Голос ее дрожал.
– Нет, мне не скучно, с тобой я никогда не могу скучать; но это ожидание, эта неопределенность положения – это ужасно!
– Чего же вы ожидаете? – спросил Савелий.
– Места, которое могло бы обеспечить мою и Анны Павловны будущность и которое обещал мне дать граф.
– Отчего же он не дает? – заметил Савелий.
– Ах, господи боже мой, да разве это можно заочно сделать? Это не то, что определить куда-нибудь писцом или становым приставом.
– Но какое же вам хочет дать место граф?
– Какое? Я не знаю, собственно, какое, – отвечал с досадою Эльчанинов, которому начинали уже надоедать допросы приятеля, тем более, что он действительно не знал, потому что граф, обещаясь, никогда и ничего не говорил определительно; а сам он беспрестанно менял в голове своей места: то воображал себя правителем канцелярии графа, которой у того, впрочем, не было, то начальником какого-нибудь отделения, то чиновником особых поручений при министре и даже секретарем посольства.
– Я знаю только то, – присовокупил он, – что граф может дать место и выгодное и видное.
Савелий, кажется, хотел что-то возразить ему, но, взглянув в это время в окно, вдруг остановился и проговорил каким-то странным голосом:
– Михайло Егорыч, кажется, сюда едет!
Эльчанинов вскочил и побледнел как мертвец. Анна Павловна задрожала всем телом.
– Эй, люди! Не пускать там, кто приедет! – вскрикнул было Эльчанинов.
– Нельзя не пускать. Ступайте туда и задержите его в зале; говорите, что Анны Павловны у вас нет, – перебил Савелий и, почти вытолкнув приятеля, захлопнул за ним дверь, а сам взял проворно Анну Павловну за руку и увел в задние комнаты. К крыльцу подъехал Мановский, с которым рядом сидел исправник, а на передней скамейке помещался у них стряпчий, корявейшая физиономия, когда-либо существовавшая в мире. Все втроем они вошли в залу. Эльчанинов, бледный, но насколько возможно владея собой, встретил их и спросил, что им угодно.
Исправник начал сконфуженным голосом, показывая на Мановского:
– Мы приехали по поданному прошению Михайло Егорыча, что супруга их проживает в здешней усадьбе.
– Что ж вам, собственно, угодно от меня? – болтнул Эльчанинов, и сам не зная хорошенько, что говорит.
– Приступайте к следствию; что тут разговаривать? – проговорил Мановский и сел.
– Конечно, лучше к следствию, – подтвердил стряпчий и нюхнул, отвернувшись в сторону, табаку, причем одну ноздрю зажал, а в другую втянул всю щепотку, а потом, вынув из бокового кармана бумагу, подал ее исправнику, проговоря: «Вопросные пункты». Исправник некоторое время переминался.
– Не угодно ли вам, – начал он, подавая Эльчанинову бумагу, – ответить на эти вопросы?
Эльчанинов взял. Кровь бросилась у него в голову, он готов был в эти минуты убить всех троих, если бы достало у него на это силы.
– Может быть, вам угодно, чтобы я здесь при вас отвечал? – проговорил он с некоторою гордостью.
– По закону следует здесь, в присутствии господ следователей, – произнес стряпчий и опять нюхнул.
Эльчанинов взял чернильницу, поставил ее на ближайший стол, сел и начал писать. На вопрос: как его зовут, какой он веры и прочее, он ответил сейчас же; но далее его спрашивали: действительно ли Анна Павловна бежала к нему от мужа, живет у него около года и находится с ним в любовном отношении? Эльчанинов остановился. Что было отвечать на это? Припомнив, впрочем, слова Савелья, он поставил одну общую скобку и написал: «Ничего не знаю». Исправник взял у него потом ответы дрожащими руками и начал читать. Стряпчий заглянул ему через плечо.
– Стало быть, госпожа Мановская и теперь проживает не в вашем доме? – спросил он, обращаясь к Эльчанинову.
– Я уже на это ответил и с вами разговаривать больше не желаю, – сказал тот, с презрением взглянувши на стряпчего.
Мановский встал; молча взял ответы у исправника, прочитал их и произнес ровным голосом:
– Я прошу вас, господа, сделать обыск в усадьбе и в доме.
Исправник пожал плечами и обратился к стряпчему, проговоря: «Следует ли?»
– Без сомнения, следует; желание истца на то есть, – отвечал тот и как-то значительно откашлянулся и плюнул в сторону, как бы желая этими движениями намекнуть Мановскому: «Помни же мои услуги».
Следователи и Мановский пошли по дому. Эльчанинов потерялся: он прислонился к косяку окошка и не мог ни говорить, ни двинуться с места.
– Это шаль моей жены! – говорил Мановский, проходя по гостиной и видя лежавший на диване платок Анны Павловны. – Запишите, – отнесся он к стряпчему.
– Помню и так, без записки, – подхватил тот.
Пройдя наугольную и чайную, они пошли в спальню.
– Это женин салон, – сказал Мановский стряпчему.
– Вижу, вижу, – отвечал тот.
– Женино платье, – заключил Михайло Егорыч, отворив шкаф и вынув оттуда два или три платья Анны Павловны.
Из спальни следователи перешли в другие комнаты. Михайло Егорыч осматривал каждый угол, заставляя отпирать кладовые, чуланы, лазил в подвал, и все-таки Анны Павловны не нашли.
Осмотрев дом, Мановский пошел по избам, лазил на полати, заглядывал в печи – и все ничего.
– Где моя жена? – спросил он, проходя по двору, попавшуюся ему навстречу бабу.
– В горнице, поди, чай, батюшка, – отвечала та, простодушно и низко кланяясь.
– Записать это надо? – сказал Мановский, обращаясь опять к стряпчему.
– Непременно, непременно, – отвечал тот.
– Куда уехала Анна Павловна? – озадачил Мановский проходившего мимо эльчаниновского кучера.
– Ничего я не знаю-с, – отвечал тот бойко.
– Скотина, – произнес Мановский и пошел далее.
Потом они возвратились в зало, где Эльчанинов стоял все еще на прежнем месте.
– Составьте постановление нашему осмотру, – проговорил Михайло Егорыч.
– Сейчас, сию секунду, – отвечал стряпчий, понюхал табаку, откашлянулся, сел и написал минут в пять лист кругом.
– Прочитайте вслух, – сказал Мановский.
Стряпчий прочитал.
– Подпишите, – проговорил Михайло Егорыч.
Следователи подписались.
– Ну, теперь и вы удостоверьте, что все это справедливо, иначе мы повторим осмотр, – отнесся Задор к Эльчанинову.
– Извольте, – отвечал тот, совершенно уже потерянный, и подписал постановление.
– Ну, пока будет, – сказал Мановский и пошел.
Исправник и стряпчий пошли за ним. Через минуту они все уехали.
– Вы куда теперь? – спросил Михайло Егорыч исправника.
– На минуточку к вам, а тут к графу на бал.
– Черт бы драл их с их балами!.. Смотрите, не болтайте там о деле.
– Чтой-то, господи, не молодой мальчик, – отвечал исправник.
– После поблагодарю, – продолжал Мановский, – а теперь надо другой еще раз, хоть на той неделе, наехать, чтобы обоих захватить.
– Для видимости в деле непременно надо обоих захватить, – подтвердил стряпчий.
Исправник только вздохнул. Эльчанинов между тем вошел в гостиную, бросился на диван и зарыдал. Это было выше сил его! В настоящую минуту он решительно не думал об Анне Павловне; он думал только, как бы ему спасти самого себя, и мысленно проклинал ту минуту, когда он сошелся с этой женщиной, которая принесла ему крупицу радостей и горы страданий.
Через четверть часа вошел к нему Савелий, который спас Анну Павловну от свидания с мужем тем, что выскочил с нею в окно в сад, провел по захолустной аллее в ржаное поле, где оба они, наклонившись, чтобы не было видно голов, дошли до лугов; Савелий посадил Анну Павловну в стог сена, обложил ее так, что ей только что можно было дышать, а сам опять подполз ржаным полем к усадьбе и стал наблюдать, что там делается. Видя, что Мановский уехал совсем, он сбегал за Анной Павловной и привел ее в усадьбу.
– Что они тут делали? – спросил он Эльчанинова. Тот едва в состоянии был рассказать. Савелий несколько времени думал.
– Поезжайте сейчас же к графу, Валерьян Александрыч, и просите, чтобы он или взял к себе Анну Павловну, либо помог бы вам как-нибудь, как знает, а то Мановский сегодня же ночью, пожалуй, опять приедет.
Эльчанинов всплеснул руками и схватил себя за голову.
– Боже мой, боже мой, что я за несчастный человек! – воскликнул он и зарыдал.
– Да полно вам реветь! Точно женщина какая: хуже Анны Павловны, ей-богу, та смелее вас. Одевайтесь! – проговорил с досадою Савелий.
Эльчанинов как бы механически повиновался ему. Он начал одеваться и велел закладывать лошадей. Савелий прошел к Анне Павловне, которая сидела в гостиной.
– Что Валер? – спросила она.
– Ничего, одевается, хочет сейчас ехать к графу и пожаловаться ему на исправника.
– А я одна останусь? Я боюсь, Савелий Никандрыч, – произнесла бедная женщина.
– Ничего-с; я у вас останусь, – отвечал Савелий.
– Добрый друг, – произнесла Анна Павловна, протягивая ему руку, которую Савелий в первый еще раз взял и поцеловал, покраснев при этом как маков цвет.
Эльчанинов вошел совсем одетый, во фраке и раздушенный, как обыкновенно он ездил к графу.
– Что, Валер? – спросила Анна Павловна, протягивая к нему руку.
– Ничего, вздор, – отвечал он, как-то судорожно поеживаясь и торопливо целуя ее руку, и тотчас же уехал.
