Глава пятьдесят третья
Благотворительный комитет. – Член благотворительности не принимает голодных во время обеда. – Припадок голода. – Голодная под колесами благотворительницы. – Вези меня к министру! – Черты народного сочувствия. – Сбор подаяний. – Неумолимый домовладелец. – Подвиги полиции.
Адель слышала, что существует где-то благотворительный комитет: там, если благотворительность не есть пустое слово, бедные должны быть приняты и тотчас же получить помощь. Желание остаться добродетельной придает ей бодрости; она собирает остаток сил и тащится до дверей филантропа, на которого ей указали как на раздавателя милостыни в их округе. Адель изъявляет желание с ним переговорить.
– Барин не принимает…
– Но я умираю с голоду…
– Он теперь за столом и не велит, чтобы его беспокоили во время обеда.
– Боже мой! Может, он скоро кончит… Когда могу я прийти?
– Завтра.
– Завтра!
– Не прежде полудня, слышите ли? Раньше этого барин никого не принимает.
– Ах, сделайте, чтоб я могла его увидать сегодня вечером, Вы возвратили бы меня к жизни.
– Вам уже сказано, что это невозможно. Ступайте и не приставайте больше.
Адель вышла. Не успела она переступить порог двери, захлопнутой с сердцем, как ноги ее подкосились. Она попробовала сделать несколько шагов, но в глазах ее помутилось; она пошатнулась, упала и при падении ударилась головой об тумбу.
– Стой, кучер, не задави ее!
– Погоняй же! Что ты слушаешься приказаний этой сволочи? Погоняй, говорю! – раздавался резкий голос барыни, экипаж которой мчался во весь дух по мостовой.
– Сволочь сидит в твоей карете! – возразил угольщик. – Остановишься ли ты, старая собака?..
Он бросился к лошадям и остановил их сильной рукой, тогда как другие прохожие, сбежавшиеся на шум, стали вытаскивать из-под колес окровавленную женщину.
А вдовушка мечет громы и молнии против этих негодяев, осмелившихся задержать ее: она опоздает в благотворительный комитет, это ни на что не похоже… Заседание уже началось… В Париже невозможно жить спокойно честным людям… Проезду не дают.
– Ландау, исполняй свое дело, разгони этих нахалов!.. Да ты меня не слушаешь?.. Заставлять меня терять драгоценное время, и из-за кого? Из-за какой-нибудь дряни, из-за пьяницы!
– Графиня, видите, что я не могу проехать.
– Скажи моему егерю, чтобы он взял номер этого человека, я пожалуюсь полиции, он сгниет в тюрьме. Вези меня прямо к министру!
При этих словах испуганный угольщик бросил вожжи, и карета графини пронеслась, как молния, посреди свистков и проклятий.
Адель положили на скамью, прямо возле той двери, откуда за несколько мгновений до того ее вытолкали с такой жестокостью. Обморок все продолжается; ее поддерживают двое рабочих.
Из зрителей каждый старается чем-нибудь помочь. Одна торговка пробралась сквозь толпу, разорвала рубашку, чтобы унять кровь и перевязать рану; другая торговка фруктами прибежала с бульоном, рассыльный пошел за вином, а молоденькая модистка дала ей понюхать спирту. Стечение народа было значительное.
– Что такое? Что случилось?
– С какой-то женщиной дурно.
– Да раздвиньтесь же! – слышно в центре круга, – Или вы хотите ее задушить?
Круг расширился. Адель не показывала признаков жизни; она была неподвижна. Ей раскрыли глаза.
– Глаза хороши.
– Это только ослабление.
– Пульс бьется?
– Нет.
– Значит, умерла. Приложите руку к сердцу.
– Ничего не слышно.
– Может, что-нибудь ее теснит; развяжите-ка шнурки.
– Она не холодна.
– Кабы был доктор, знали бы, что с ней делать.
– За доктором пошли.
– Да, за г-ном Дюпюитреном; но он не захочет пожаловать, хоть и на этаж не всходи. О, кабы для богача, так он побеспокоился бы.
– Если бы попробовать дать ей бульону.
– Постарайся-ка, чтоб она проглотила несколько капель.
– Брызните ей водой в лицо!
– Ничего нет опаснее, лучше дайте ей вина; это ее оживит.
Поднесли ложку к губам Адели; она проглотила.
– Ну вот, хорошо, она спасена! – повторяет публика с заметным участием.
Адель опустила одну руку на колени и глубоко вздохнула, как будто спасенная от смерти; затем широко раскрыла глаза, не выносящие света; блуждающие и неподвижные попеременно, они ничего не различали; наконец крупные слезы покатились по ее бледным щекам.
– Что с вами, бедняжка?
Она не отвечает, а, бросившись на предлагаемую ей чашку, с жадностью подносит ее к губам; она готова бы ее проглотить разом; но толчок о зубы пошатнул ее слабую руку, и чашка выпала.
– Видите, это голод!
– Бедная, она умирала от истощения.
– И подумать, что на этом свете есть такие несчастные люди, тогда как другим всего по горло!
Мало-помалу Адель оправилась; она старалась отламывать понемногу хлеба, поданного ей водовозом; но рот у нее пересох; после тщетных усилий ее дрожащая голова падает на грудь, она сгибается, чувствуя необычайный упадок сил.
– Ну, добрые люди, соберемте-ка для нее сколько-нибудь! – сказала одна старушка. И, забывая тяжесть своей корзины, она пошла обносить в толпе свою норковую шапку; подавая первая пример, она сама положила в нее двухфранковую монету.
По внешности каждого она разнообразит манеру, с которой взывает к благотворительности.
– Сударь, сколько можете.
– Ну-ка, паренек, поищи что-нибудь у себя.
– Солдатик, что-нибудь, пожалуйста, это принесет вам счастье.
– Ну, старина, опускай сюда остатки, в конце концов, ты не будешь ни богаче, ни беднее.
– А вы, почтеннейший, нет ли у вас нескольких залежавшихся луидоров, которые вас только отягощают?
– Кажется, барынька еще не давала. (Кланяясь). Благодарим покорно; вот не напрасная милостыня.
Круг обойден, и никто из этих честных людей не упустил случая сделать доброе дело; многие подвергли себя через то лишениям.
– Господи! – сказала гладильщица, опуская полфранка, предназначавшиеся на ужин. – Уж очень жалко смотреть; лучше останусь сегодня без порции.
Простой народ обыкновенно выражает вслух движения сердца, охотно скажет, чего стоит ему его жертва, но это не для хвастовства; он об ней никогда не жалеет. Сколько добродетели и самоотвержения в подобных фразах:
– Лишняя четверть суток, и это наверстается.
– Я из-за этого только в воскресенье не пойду за город.
– Я было думал употребить эти деньги в лотерею; ну, все равно, им нашлось место.
– Нешто можно не помогать друг другу!
– Вот! Каким-нибудь полштофом меньше. Ну, ты, сборщица, сюда!
– И чего только можно натерпеться!
– Я завербую этим какого-нибудь мужичка; и притом, если я не сделаю нынче почину, тем хуже. Не всегда праздник.
– Прости-прощай моя косыночка! Куплю ее когда-нибудь после.
– Вы правы, красавица, голый хоть на улице может пройти, а умирающий с голоду и того не может; Господь наградит вас.
– А я-то, Франциска, думала было выкупить свою шаль!
– А я свои кольца. Ну, с Богом! Выкупите, когда будет можно.
– Эй, вы, не толкайтесь. Коли не хотите ничего давать, ступайте своей дорогой!
Кто ни подойдет, смелая сборщица тотчас же обращается за приношением.
– А, вот барыни в шляпках!
Она бежит к ним. Но эти госпожи вышли из того дома, около которого собралась толпа, и, глядя в сторону, пошли скорым шагом.
– Скажите пожалуйста, да скоро ли же вы отойдете от дверей! – кричит толстяк с напудренными полосами и в коротких панталонах, небрежно подходя с метлой в руках.
– Что такое он говорит?
– Говорю, чтоб вы убирались.
– Скажите пожалуйста! Улица-то разве твоя?
– Ну, чему удивляться, что какая-то мамзель тут притворяется?
– Молчи ты, скверная харя; она получше тебя, мамзель-то! Притом мы на таком месте, откуда никто не смеет прогонять.
– А вот прежде всего я стащу ее со скамьи.
Он теснится сквозь толпу, его отталкивают.
– Ай, ай! Ах! У-у! И-и!
– Хорошо, хорошо, а я все-таки протурю эту дрянь отсюда.
– Сам ты дрянь, вот что!
– Так вы не хотите? Хорошо же, увидим, кто над кем посмеется.
Он отступает на два шага и слегка приотворяет дверь.
– Маня, принеси-ка мне ведро воды; я живо смою эту грязь отсюда.
– Ах ты негодяй! Ты хочешь нас водой облить; ты думаешь, мы не слыхали. Поди-ка, я сам тебя окачу.
– Бездельник, вот я тебя!
– Так, так, окуни-ка ему рыло-то в ручей.
– Пустите меня, пустите!
Ведя переговоры, дворник благоразумно стал отступать; он, казалось, сдавался; но, дойдя до дверей, быстрым движением освободился от врагов и вошел, оставя рукав от своей рубашки.
Толпа восторжествовала; по вдруг набежали господа, узкие сюртуки которых, черные воротники, длинные камышовые трости и гнусная наружность не предвещали ничего доброго. Глядя на их поспешность, можно было подумать, что они идут на пожар.
– Сюда, господа, сюда! – показывал жест высокой фигуры хозяина, в ватном пальто шедшего во главе. В сорока шагах от толпы он отвесил им грациозный поклон и, указавши рукой по тому же направлению, исчез у поворота улицы или скорее из приличия скрылся, чтобы наблюдать, что дальше будет.
– Это полицейские.
– Прочь, сторонись! – кричат они, толкаясь, ругаясь, махая палками, и с угрожающими движениями, парализующими языки и удерживавшими всякое возмущение, направляются прямо к Адели и, грубо таща ее за локоть, говорят:
– Ну-ка, подымайся и ступай за нами.
– Так скверно обращаться с бедняками! – кричит женщина, собиравшая деньги. – Это гнусно, гадко; что вам сделала эта девушка?
– Ступайте, вас не спрашивают.
– Нешто вы не видите, что она еле дышит!
– А вам, видно, хочется попасть в тюрьму?
– Нет.
– Ну так убирайся, да попроворней!
– Сжальтесь, – сказала Адель, – дайте мне отдохнуть!
– Ты отдохнешь в арестантской.
Адель старается встать на ноги, но, одолеваемая головокружением, снова падает.
– Да она просто смеется над нами! – сказал один из полицейских, бросаясь на нее. – Ты пойдешь, пойдешь, негодяйка!
Сильным толчком он обрывает ей передник, и собранные деньги рассыпаются по грязи; дети подобрали несколько монет, по прежде чем большая часть была найдена, проезжал извозчик и его позвали. Полумертвую Адель тотчас же втащили в фиакр. Можно сказать, что это был труп, который убийцы, скрывая преступление, спешат закопать в могилу.
– Что вы зеваете? – говорят они любопытным. – Пьяная баба, больше ничего.
– Это ужасно, чудовищно, гнусно! – шепчут свидетели, не доверяя подобной клевете.
Дверцы затворились, кучер сел на место. «В депо, в префектуру, коли вам это понятнее!» И фиакр двинулся…