VII. Совещание
Едва успел граф отправить Петручио, как на мызу к нему с разных сторон стали съезжаться поодиночке и по несколько зараз гости, которых он ждал к себе.
Артемий с Орловым явились довольно поздно, когда почти все были в сборе. К своему удивлению, он увидел себя здесь окруженным людьми, большинство которых было известно ему по Кенигсбергу: это оказался тот же, хотя и развившийся с тех пор, кружок, с которым Артемий познакомился уже три года тому назад. В продолжение этих трех лет связь кружка не только не стала слабее, но, напротив, окрепла и развилась.
Граф Сен-Жермен не забывал дома в узенькой старинной улице Кенигсберга. Он наезжал туда, каждый раз заранее назначая время своего прибытия и никогда не опаздывая ни на минуту против указанного срока.
Артемий виделся с ним и изредка писал ему (всегда, однако, по одному и тому же адресу – в Париж) и получал ответы. При последнем их свидании в Кенигсберге граф сказал ему:
– До свиданья, до Петербурга теперь.
– Как «до Петербурга»? – удивился Артемий, думая, что он ослышался.
– Да, до Петербурга, – повторил Сен-Жермен, – мы встретимся с вами уже в Петербурге…
Может быть, прежде Артемий поразился бы той уверенности, с которой это было сказано. То, что граф, видимо, вполне свободный человек, мог поехать в русскую столицу, когда ему вздумается, не могло показаться невероятным, но как мог туда попасть сам Артемий – это он не умел придумать. Однако он уже давно разучился удивляться всему, что касалось его руководителя и наставника, таинственного графа. Он привык верить ему. Раз графом было сказано, что так будет, – значит, оно и должно быть так.
И действительно, все случилось теперь как по писаному: Артемия совершенно неожиданно для него самого послали курьером в Петербург, и почти немедленно по приезде сюда он должен был отправиться с Орловым к пьемонтцу Одару, под именем которого ему легко было по значению составлявших это имя букв узнать графа Сен-Жермена.
Своих гостей, заключенных в нравственной цепи, главным звеном которой являлся он сам, Сен-Жермен не боялся принимать, выходя к ним не под париком Одара, а так, как они привыкли видеть его ранее.
Когда Артемий очутился на мызе среди знакомых, своих лиц, ему показалось, что он все еще в Кенигсберге и сидит у их ласкового хозяина, когда они, бывало, собирались к нему по вечерам. Только обстановка комнаты была несколько иная, и лица теперь, не исключая самого графа, были серьезнее и сосредоточеннее.
В окна глядели прозрачные северные сумерки, позволявшие не зажигать в комнате свечей и наполнявшие ее таинственной полутьмой, в которой все лица и предметы казались силуэтами. Впрочем, отсутствие свечей было одной из предосторожностей на случай внезапного приезда какого-нибудь нежеланного гостя, хотя, правда, такие гости на отдаленную ферму почти не заглядывали. Ради предосторожности же сидели не в первой комнате, выходящей окнами к крыльцу, а в следующей, расположенной со стороны сада. Сад был обнесен забором, и его калитка была заперта на ключ.
У круглого стола между окон сидел граф. Возле него было несколько человек, остальные разговаривали стоя. Орлов с братом сидел на низеньком подоконнике.
Артемий как приезжий не мог ничего рассказать нового – разве только о недовольстве, господствовавшем в армии, откуда он приехал. Но разговор шел об императрице, и Артемию было интересно слушать, чем рассказывать самому. Он отошел в сторону и остановился в углу, прислонившись к печке. Отсюда ему были видны вся комната и все находившиеся в ней. Однако все они казались взволнованными настолько, насколько можно было быть взволнованным в присутствии графа, этого железного, как казалось, человека, никогда ничем не волновавшегося и сообщавшего свое удивительное спокойствие всем, находившимся в его обществе.
Сен-Жермен передал подробности своего сегодняшнего доклада у императрицы, положение которой во дворце с каждым днем становилось все хуже и хуже.
– Представьте себе, – произнес преображенец, останавливаясь среди комнаты и привлекая общее внимание. – Петр открыто, не стесняясь, выражает теперь свое благоволение к Воронцовой, которая позволяет себе относиться с неизъяснимым высокомерием к государыне.
– Да, – подтвердили у стола, – вы знаете, на днях он прямо сказал Дашковой, что лучше ей держать сторону своей сестры.
– Хуже этого: вот дословно его обращение к Дашковой, – это при мне было, – и говоривший это встал и постарался передать слышанные им слова с тою же интонацией, с какой они были сказаны Петром Третьим: «Будьте к нам, – сказал он, – немножко повнимательнее. Ваши интересы требуют, чтобы вы изучили мысли своей сестры и старались снискать ее покровительство».
– Ее покровительство! – послышалось кругом. – Это ужасно, просто ужасно!..
– А вы знаете подробности об обеде в честь мира с Пруссией? – заговорил еще кто-то.
Орлов повернулся на подоконнике и стал угрюмо смотреть в окно. В руках он нервно вертел палку, которою подпирали раму, когда она бывала поднята.
– Когда пили за здоровье императорской фамилии, – продолжал начавший рассказ, – то после тоста Петр велел стоявшему за креслами Гудовичу спросить императрицу, отчего она не встала при тосте. Должен же он был знать, однако, что государыне вставать и не приличествовало, раз она принадлежит сама к императорской фамилии… Или он не считает, что она принадлежит к последней? Но когда Гудович передал ответ императрицы, которая объяснила, что не встала согласно этикету, то он крикнул ей через весь стол: «Дура».
Палка крякнула в руках Орлова и сломалась пополам. Он не мог равнодушно слушать рассказ об эпизоде, который был известен ему уже ранее во всех подробностях. Но в числе присутствующих были и такие, как Артемий, которые еще ничего не слышали.
– Да что ж это? – заговорили опять все сразу. – Когда же это кончится?.. Дольше не может же это продолжаться!.. Ведь она наконец не вынесет всего этого… Это в гроб уложит ее… Или в монастырь сошлют… Нужно решиться наконец… Нужно действовать… Что же мы сидим, разговариваем?
– Нужно действовать, граф, – решительно поднимая голову и отбрасывая в сторону куски сломанной палки, обратился Орлов к Сен-Жермену, до сих пор хранившему свое молчаливое спокойствие.
За Орловым и остальные обратились к нему:
– Да, граф, нужно действовать, нужно начать, пора.
Всеобщее возбуждение росло.
Сен-Жермен, один остававшийся по-прежнему спокойным, провел рукою по лицу и твердо произнес:
– Нет, не пора еще: вы все еще слишком готовы разгорячиться.
– Да что – мы! – снова послышались голоса. – О нас нечего говорить, теперь не о нас речь…
– Да, но от вас зависит успех дела. Малейшая неосторожность, малейшая горячность погубит его.
– Зачем губить, – громче остальных проговорил Орлов, – но нужно вспомнить только, каково ей!.. ей-то каково!.. И горы, кажется, двинутся ей на помощь, должны двинуться, по крайней мере…
– О, не слишком, не слишком! – движением руки остановил совсем разгорячившегося было Орлова Сен-Жермен. – Вот видите – вы забыли главное.
– Что главное? – переспросил Орлов.
– То, что чем хуже ей теперь, тем лучше… Ничего в жизни не бывает случайно: случай – это неожиданность; но то, чего не ожидает незнающий, предвидит мудрый.
Сен-Жермен заговорил своим тем особенно музыкальным голосом, слушать который так любил Артемий и в звуках которого он с радостью узнал едва знакомую ему интонацию, так и льющуюся в душу, умиротворяющую и успокаивающую.
И вдруг под влиянием этого голоса стихло все кругом.
– Все, что происходит, как все, что имеет форму, вытекает из течения или равновесия известных сил, – продолжал граф, – и эти силы можно выразить просто цифрами, а посредством последних рассчитать, что должно случиться… Всякая резкость уравновешивается равной с нею реакцией; смех влечет за собою слезы и, наоборот, слезы сменяются радостью, а унижение – возвышением. Бойтесь, когда вам весело, и предчувствуйте радость, когда вы плачете!.. Так, сегодня Навуходоносор объявляет себя равным Богу, а завтра преобразуется в бессмысленное животное… Сегодня торжествующий Александр Великий входит победителем в Вавилон и на алтарях ему зажигается ладан, но наступит завтра – и он умрет, упоенный вином и униженный своим невоздержанием… Будущность заключена в прошедшем и прошедшее – в будущем. Когда человек предвидит – он только вспоминает!.. Но вы знаете, что человек своею волею может изменить цепь причин, вызывающих события, и поступайте сообразно этому. Наше дело должно иметь исход благоприятный, как вывод из всего, что происходит теперь, но вы должны действовать не как слепцы, пробирающиеся ощупью, а как люди, обладающие светлым и ясным зрением. Когда слепец захочет сделать хорошо – у него в большинстве случаев выйдет дурно. Дыхание невежды может быть смертельно, дыхание мудрого – желательно!.. Когда страдает незнающий, – он заставляет страдать других, но мы… мы знаем, что это страдание принесет великие плоды. – Сен-Жермен поднялся со своего места. Глаза его блеснули особенным блеском, он поднял голову. – Помните, – заговорил он опять, – что не долго то время, когда вы будете сильными мира сего: вас ждут возвышение, почести, награды, на вас посыплются милости вашей новой, любимой, прекрасной и мудрой императрицы Екатерины. Но не забывайте прожитого вами до сих пор времени – времени, когда вы были неизвестными, маленькими людьми; тогда к вам придут за вашей помощью другие маленькие люди, голодные будут просить накормить их и холодные – согреть их; не оттолкните от себя этих людей! Христос отдал Свое тело и напоил землю Своею кровью. Стремитесь к нему, старайтесь делать доброе во имя Его, и тогда счастье не оставит вас. Ну, а теперь к делу – будьте готовы по первому же призыву действовать. Время окончания нашего дела близится и наступит, может быть, скорее, чем вы думаете. А пока я каждому из вас отдельно скажу, что нужно предпринять теперь.
После этих слов графа разговор уже вполне принял характер делового совещания.