XI. Гнев герцога
Иволгин помог солдатам донести до ворот Тайной канцелярии захваченную ими ношу, сильно пытавшуюся отбиваться и кричать сквозь полотенце, но каждый раз Иволгин и солдаты осиливали и поверх полотенца еще повязали шейный платок.
У ворот канцелярии он оставил солдат, сказав им: «Сдавайте сейчас же дежурному!» – а сам опрометью полетел прямо во дворец к герцогу с донесением.
Во дворце Иволгин знал все ходы и выходы и как свой человек прошел через одно из задних крылец прямо на половину герцога, в небольшую комнатку, из которой была маленькая дверь непосредственно в герцогский кабинет. Он нашел камердинера Бирона и просил поскорее доложить о себе, сказав, что явился по очень важному делу, которое не терпит отлагательства.
Камердинер сказал, что теперь герцога беспокоить нельзя, потому что он находится в комнатах у ее герцогской светлости, своей дочери Ядвиги.
Иволгин знал, что Бирон, находившийся всегда почти беспрерывно при императрице, мало имел времени, чтобы быть в семье, и потому, когда это удавалось ему, не любил, чтобы его беспокоили. Но, несмотря на это, он все-таки сказал камердинеру, что доложить о нем нужно, потому что дело очень важное. Камердинер пожал плечами и ушел.
Иволгин присел. Сердце у него билось от волнения и радости, и он нетерпеливо прислушивался: не входит ли герцог в свой кабинет и не идут ли звать его к нему. Но кругом стояла та особенная, почтительно-благоговейная тишина, которая была свойственна только тому месту, где находился Иволгин, то есть помещению наводившего трепет на всю Россию Бирона. Тишина была такая, что слышалось откуда-то, чуть ли не за несколько комнат, мерное тиканье маятника.
Иволгин привык к звуку этого маятника, привык к ожиданию. Но никогда это ожидание не казалось ему таким томительным, долгим, как сегодня.
Прошел мимо него камердинер.
– Ну что, докладывали? – шепотом спросил Иволгин.
– Очень недовольны были, велели подождать, – ответил камердинер, а затем ушел, и прошло порядочно еще времени до тех пор, когда он явился снова и сказал: – Идите, зовут.
Иволгин, склонившись, вошел в маленькую дверь.
Герцог, видимо ожидая его, стоял посреди кабинета, недовольный, что ему помешали, и готовый поскорее отделаться от потревожившего его Иволгина.
«Господи, не дают ни минуты покоя!» – так и читалось у него на лице.
– Ну, что? – отрывисто спросил он у Иволгина, когда тот вошел к нему.
– Пойман!
– Кто пойман? – поморщился Бирон.
– Пойман князь Чарыков-Ордынский!
– Чарыков-Ордынский? – повторил Бирон, взявшись рукою за лоб и, видимо, припоминая. – Да… да… знаю! – И, отняв руку, он, вспыхнув, глянул на Иволгина. – Беспокоить было не нужно… Вздор! Dummes Zeug!..
Иволгину было хорошо известно значение того, когда Бирон в сердцах с русского переходил на немецкий язык. Он тут только сообразил, что важное для него лично дело поимки князя Чарыкова-Ордынского, потому что тут было замешано его самолюбие, вовсе не могло иметь такого значения для герцога и не требовало экстренного доклада.
Но, на его счастье, в это время со стороны приемной раздались шаги, и в кабинет без доклада большими шагами вошел брат герцога, сильно взволнованный и разгоряченный.
Однако, как только он заговорил, оказалось, что это появление было вовсе не к счастью Иволгина.
– Это ни на что не похоже! – заговорил Густав Бирон, прямо подходя к брату, почти наступая на него. – что же это такое?!. Это… это… Я просто сказать не могу!..
Он говорил, волновался и действительно ничего не мог сказать.
Герцог, пораженный, обернулся к нему и, сдвинув брови, в свою очередь мог проговорить только:
– Что случилось с тобою?
– А то случилось, что меня, понимаешь ли, меня, подполковника, командира Измайловского полка, схватили, как какого-нибудь проходимца или вора!.. Я крикнуть не успел, завязали лицо полотенцем, черт знает чем, и потащили, не дав мне опомниться!
– Погоди! – заговорил герцог. – Сядь! Расскажи все по порядку! Тебя схватили, завязали лицо платком…
– Тряпкой, полотенцем! – поправил Густав.
– Ну, все равно, полотенцем… И потащили, ты говоришь?.. Но как, почему, зачем?
Он случайно в это время взглянул на то место, где стоял Иволгин, но там вместо него стояло теперь что-то до того бледное, трепещущее, согбенное и скорченное, почти потерявшее человеческий облик, что герцогу, вообще всегда очень быстро соображавшему, стало вдруг ясно, в чем дело, в особенности потому, что оно касалось Чарыкова-Ордынского, по львиному ногтю которого он имел уже случай узнать, что это был за зверь. Ясно, что Иволгин был проведен в третий раз, и на этот раз слишком уж жестоко.
Герцог топнул ногою и задыхающимся голосом крикнул Иволгину:
– Вон!
Густаву принесли воды, он отдышался и рассказал брату, что, получив сегодня утром записку от хорошенькой бывшей Наташи Олуньевой, пошел по этой записке на свидание и был захвачен, видимо, людьми Тайной канцелярии.
Выслушав рассказ брата, герцог немедленно послал за Иволгиным. Но ни во дворце, ни в Тайной канцелярии, ни у него на дому его не нашли. – После всего происшедшего ему оставалось одно только: бежать и скрыться. Он так и сделал.