XX. Старое бюро
Только когда Чарыков-Ордынский почувствовал себя крепко связанным грубою веревкою, которая неудобно и неловко давила ему руки выше кистей и стягивала локти, сознание действительно вернулось к нему.
Он понял наконец, что произошло с ним сейчас и, главное, что с ним может произойти еще впоследствии. С этой минуты он был уже во власти Тайной канцелярии, которая (он знал это отлично) если и выпустит его живым, то, во всяком случае, в таком состоянии, что недолго ему останется прожить после этого.
Однако Тайная канцелярия с ее дыбой, ремнями и горячими вениками, о которых он знал только понаслышке, не пугала князя и не страшила. Мысль об этих пытках хотя и промелькнула у него, но как-то без должного ощущения. Пока ему было гораздо больнее унижение, которое он переносит теперь, связанный и окруженный грубыми солдатами.
Мысли его остановились не на том, что будет с ним, но на том, чего не будет у него и чего он навсегда лишается теперь. Не будет у него надежды снова встретиться с той, которую он даже сам себе боялся назвать своей женою, хотя был обвенчан с нею таким странным образом.
Связанным его подвели к двери.
– Ваше высокородие, – услыхал князь Борис за собою шепот Иволгина, обращавшегося к офицеру, – не худо было бы осмотреть: нет ли бумаг каких-нибудь тут. Всяко может быть! Личность слишком подозрительная, и могут такие конъюнктуры открыться…
Офицер с улыбкой оглядел почти пустую комнату, в которой они арестовали Ордынского, и, не видя тут ничего похожего на мебель, где можно было бы хранить бумаги, пожал плечами, а затем так же тихо проговорил:
– Ну, у этого, кажется, и вовсе никаких бумаг нет! Чарыков-Ордынский вдруг остановился, поднял голову, улыбнулся и с тем оттенком как бы прорвавшегося издевательства, которое свойственно людям, лишенным свободы, по отношению к тем, которые лишили ее, проговорил:
– Разве только в одной этой комнате у меня могли быть спрятаны бумаги? Дом велик.
Этого было достаточно, чтобы дух ищейки в полной силе проснулся у Иволгина. Он стал доказывать офицеру необходимость перешарить весь. дом, чтобы найти бумаги, о которых якобы проговорился князь.
– Поймите, ваше высокородие, – опять зашептал он офицеру, отведя его в сторону, – ведь если он причастен к делу Волынского, то тогда нельзя же без бумаг. Это очень необходимо.
Офицер, видимо, боявшийся одного только: упрека со стороны начальства в плохом исполнении своих обязанностей, во избежание этого поддался убеждениям Иволгина. Они оставили Ордынского под надзором солдат и отправились осматривать все его владение.
Этот дом со своими покривившимися полами, с изломанной на дрова Ордынским мебелью, с местами отставшею от стен и висевшею тряпками расписною холстиною представлял собою полную картину запустения, был запылен и покрыт паутиной.
В одной только комнате нижнего этажа, где висел написанный масляными красками портрет красивой женщины, опиравшейся на стул с гербом князей Чарыковых-Ордынских, стояло большое, крепкое палисандрового дерева бюро, не только пощаженное временем, но, напротив, казавшееся еще более крепким вследствие своей старости.
Иволгин первым кинулся к нему; но замки бюро были крепки, и открыть его так сразу было трудно.
Ордынский думал именно об этом бюро, когда сказал о своих бумагах, и теперь, сидя со связанными пуками под надзором солдат, знал, что офицер и сыщик именно возятся у этого бюро. Ему важно было, чтобы они сами ничего не могли сделать и позвали его туда.
Так и случилось. Офицер вернулся и потребовал ключи от бюро. Ордынский покачал головою и ответил, что ключей нет. Его обыскали, обшарили все кругом и, не найдя ничего, велели вместе с солдатами идти в ту комнату, где стояло бюро. Там при князе офицер велел солдатам сбить замки.
Когда принялись за дело, князь, как бы видя, что ему уже ничего не оставалось делать другого, сказал:
– Стойте! Все равно я сам покажу. Замки с секретом, и ключей не нужно. Вот поверните кольцо поперек, а другое – в противоположную сторону.
Иволгин отстранил солдат и подскочил сам.
– Так? – обратился он к Ордынскому, передвинув кольца по его указанию.
– Теперь нужно вот этот гвоздь надавить, – продолжал тот и сделал нетерпеливое движение, потому что связанные руки мешали ему показать, какой нужно было надавить гвоздь.
В бюро было вколочено в разных местах много медных гвоздей, и Иволгин не мог найти тот, который следовало.
– Нет, не этот, – сказал Ордынский, как бы сердясь на непонятливость Иволгина. – Пустите, я сам сделаю. – Он дернул связанными руками и с видимой досадой опустил их, не имея возможности помочь Иволгину. – Да пустите! – повторил он. – Ведь это ж минутное дело! – И, обернувшись спиной к одному из солдат, он приказал развязать себе руки.
Солдат взглянул на офицера и с его молчаливого согласия быстро и ловко распустил веревку.
Все это произошло вдруг, почти мгновенно, так что никто, даже Иволгин, опомниться не успел.
Но как только веревка была распущена, Чарыков выпрямился, оттолкнул солдата и кинулся к двери, противоположной той, в которую они вошли, и, захлопнув ее за собою, щелкнул замком, два раза повернув ржавый ключ.
Офицер растерянно оглядел всех и остановился глазами на Иволгине. Тот улыбнулся с твердою уверенностью в том, что арестованный не уйдет от них, и спокойно сказал офицеру:
– Ваше высокородие, велите дверь сломать. Ведь уйти ему некуда. Кругом дома часовые стоят.
Офицер опомнился и сам принялся ломать палашом дверь. Солдаты налегли на нее плечом.
Раздался треск. Дверь поддалась и раскрылась… но следующая комната была пуста. Обшарили весь дом: Чарыкова-Ордынского нигде не было. Расставленные кругом дома часовые клялись и божились, что никто на их глазах не выходил из дому.