VII. Три сестры
Принцесса Анна Леопольдовна, мать младенца Иоанна, объявленного наследником престола, жила вместе со своим штатом в расположенном в Летнем саду дворце Анны Иоанновны.
Ее любимой фрейлине Юлиане Менгден была отведена одна из лучших комнат помещения принцессы. Эта небольшая, сплошь затянутая ковром комната, с затянутыми голубым штофом стенами, с золоченою мебелью, с китайскими ширмами, загораживавшими кровать под высоким штофным балдахином, с массою безделушек на легких этажерках, казалась такой уютной, такой милой, что, раз попав в нее, было жаль уходить оттуда.
У окна за большими пяльцами сидела сама Юлиана, занятая вышивкой золотого узора по бархату. На диване, обмахиваясь веером, лениво прислонилась хорошенькая Доротея, а третья сестра Бинна взволнованно ходила из угла в угол по комнате.
Три сестры были одни и, дружные с детства между собою, видимо, очень интересовались, словно их личным, делом, которое, собственно, касалось одной из них, а именно Бинны.
– Ты пойми, – говорила она, продолжая ходить и обращаясь к Юлиане, – что он мне вовсе не нравится. Почему – не знаю и не могу дать тебе отчет… Но только как вспомню о нем, так и не могу… понимаешь ли, совершенно не могу!
– Да отчего, собственно? – решительно подымая голову от работы, проговорила Юлиана. – Я не понимаю, чем он тебе не нравится так! – И она, воткнув иголку, быстро стала перебирать по пальцам. – Во-первых, нельзя сказать, чтобы он был дурен собою; во-вторых, он очень видный и ловкий; в-третьих, он – такой же немец, как и мы, честный, порядочный человек, а уж положению его, как брата герцога, может позавидовать всякий!..
– Знаю, знаю все это, – перебила Бинна, – и все это признаю в отдельности; но все вместе, так, как он есть… вспомню о нем и – что ты хочешь – не могу – Она подошла к окну и закрыла лицо руками. – Как подумаю, – продолжала она, – что он – мой муж, что я должна с ним остаться вдвоем в полной его власти… – Она вздрогнула и добавила: – Нет, нет, ни за что!
На диване, где сидела Доротея, послышался вздох. Бинна оглянулась. Доротея, прижав к губам веер, смотрела из-за него лукаво-счастливыми, какие бывают у молодых влюбленных девушек, когда они не скрывают своего чувства, глазами, и в этих глазах были и любовь, и сочувствие к Бинне, и вместе с тем смущение за свое собственное счастие.
– Бинночка, милая, – протянула она, – если б ты знала, чего бы я не дала, чтобы ты могла полюбить! Мне кажется, я всем сказала бы сейчас: «Любите хорошенько; это – такое счастье, для которого нужно забыть всякое горе и неприятности!»
Личико Доротеи было слишком радостно, чтобы сердиться на нее за эту радость, и Бинна только улыбнулась ей и махнула рукою.
На минуту горесть Бинны была забыта, и она сама и Юлиана переглянулись. Затем Бинна с улыбкой сказала, подойдя к Доротее:
– Так разве он похож на твоего Миниха? Доротея протянула руку и зажала ей рот.
– Нет, не называй, не говори!.. Не надо! Зачем говорить?
– Но почему ты думаешь, что брат герцога так относится к тебе? Разве он говорил что-нибудь?
– В самом деле, – серьезным голосом, как бы возвращая разговор снова на серьезную почву, сказала Юлиана, – может быть, это тебе так кажется? Из того, что ты была его дамой на карусели, еще ничего не следует… Что же такое? Если он с тобою не объяснялся.
– Ах, Юлиана! – сделала нетерпеливое движение Бинна. – Да ведь если бы дошло до объяснения, было бы уже поздно; тогда уже прямо нужно было бы давать положительный ответ, потому что – я сама знаю – отрицательный дать нельзя. Но я именно и хочу подумать теперь, когда есть время еще принять меры… Началось это на балу у Нарышкина. Тогда Наташа Олуньева…
– Она уже княгиня теперь, – улыбнулась Юлиана.
– Все равно, я ее привыкла называть так. Она просила меня, чтобы я надела оранжевое домино для того, чтобы заинтриговать Густава Бирона, который воображал, что Наташа будет в оранжевом. А она его так не любит, – и я ее понимаю вполне, – что даже согласилась принять фамилию этого странного князя. Мы думали, что это будет очень весело, когда вдруг Густав Бирон узнает, что в оранжевом домино была я, а не Наташа. В начале вечера он действительно принял меня за нее, и мы очень мило провели время… Но только – представь себе, – когда велено было снять маски – помнишь? – и я сняла свою, то он сначала удивился, а потом так посмотрел на меня, точно открыл что-то новое для себя, и с этих пор стал относиться ко мне совсем иначе, чем до того; прежде, бывало, он и не замечает меня, ну а теперь, где бы мы ни встретились, подходит ко мне, заговаривает… И с чего это, зачем?
– То есть как «с чего»? – снова усмехнулась Юлиана. – Ну посмотрись в зеркало: ведь ты у меня прехорошенькая!
Щеки Бинны покрылись румянцем, но она все-таки взглянула в зеркало и, увидев там отражение своего действительно хорошенького личика, улыбнулась ему, поправила рукою прическу и, помолчав, сказала:
– А мне, говорили, очень шел греческий костюм.
– Ах, правда, что с твоим Минихом чуть не случилось несчастье во время карусели? – обернулась Юлиана к Доротее. – Что-то с его лошадью…
Доротея покраснела в свою очередь и, закрывшись совсем веером, проговорила из-за него:
– Да, судьба его висела на волоске!
– Я все время боялась, – заговорила снова Бинна, – что Густав Бирон во время карусели заговорит со мной окончательно, и это испортило мне все удовольствие. На этот раз мне удалось избежать разговоров, но так долго не может продолжаться…
– Но разве у него нет серьезного чувства к Наташе? – перебила Юлиана.
– Ах, я думаю, у него ни к кому серьезного чувства быть не может! Это – такой уж человек. Он может просто жениться на мне из-за одной досады, что не мог взять себе в жены Наташу!
И долго еще сестры говорили о том, как быть бедной Бинне, если к ней посватается брат герцога, и наконец, по совету Юлианы, решили на том, что следует непременно переговорить обо всем этом с самою Наташей как главной виновницей всей этой истории и потребовать от нее, чтобы она приняла участие в деле и помогла Бинне отделаться от неприятного для нее человека.
– Ах, Бинночка, – не утерпела все-таки вздохнуть Доротея, – как бы я желала, чтобы и для тебя нашелся второй Иоганн Миних!