Первая дуэль
I
В еженедельном журнале, в повести молодого беллетриста я вычитал следующее:
– «Как хороши бывают предрассветные часы, когда вся природа готовится отойти ко сну, когда поля одеваются белой пеленой тумана и усталые и истомившиеся за день крестьяне гонят свои стада лошадей и других животных на покрытые изумрудной зеленью пастбища под ласковые лучи утреннего солнца. В такие тихие закатные часы мне хочется думать о чем-то недостижимом, несбыточном».
Нужно ли говорить, что меня чрезвычайно возмутили эти странные сумбурные строки. Я поспешил пригвоздить автора к позорному столбу, чтобы отбить у него всякую охоту совать нос в то, что его не касается.
Я написал в другом еженедельнике:
«Автор утверждает, во-первых, что в «предрассветные часы вся природа готовится отойти ко сну». Если «вся природа» в глазах автора отождествляется с кучкой пьяных гуляк, вышвырнутых за поздним временем из кабака и готовящихся отойти ко сну в придорожной канаве, – мы не поздравляем автора с таким кругозором. Во-вторых, всему свету известно, что крестьяне встают с рассветом, а не ложатся. Какой же дурак мог заставить истомившихся за день крестьян гнать стада «лошадей и других животных» на пастбища. Когда крестьяне их гнали? В какой час? Если утром – почему они успели «истомиться за день»? Если вечером – что это за безумные, потерявшие образ человеческий крестьяне, которые выгоняют скот на ночь из хлевов в поле? И как совместить «тихие закатные часы» с «ласковыми лучами утреннего солнышка»? Кто мог написать это? Человек или курица, забредшая через открытое окно на письменный стол отлучившегося за авансом автора? Да нет! И курица прекрасно отличает рассвет от заката… В конце этой белиберды автор меланхолически вздыхает: «В такие тихие закатные часы мне хочется думать о чем-то недостижимом, несбыточном…»
«Что он называет недостижимым? Не то ли, что ему никогда не удастся поумнеть и написать произведение более благоприятное…»
Статейка моя вышла достаточно хлесткой, умной и рассудительной.
Но на другой день ко мне явился длинный худощавый молодец и заявил, что он этого дела так не оставит.
– Да вы кто такой? – спросил я.
– Автор той повести, с которой вы так грубо обошлись…
– Ага! Вы автор? Чего же вы хотите?
– Напишите опровержение вашей статьи.
– Что же я буду опровергать? Что крестьяне встают утром? Моему опровержению даже ребенок не поверит. Что закат бывает на рассвете? С этим даже и вы не согласитесь. Что крестьяне выгоняют скотину пастись ночью? С этим не согласится и самая захудалая скотина. Что же я буду опровергать?
– Хорошо, хорошо, – сказал он. – В таком случае у вас завтра будут мои свидетели.
– Я за этим не гонюсь.
– Это безразлично. Но такую вещь можно смыть только кровью.
– Так, так. Значит, – рассудительно заметил я, – оттого, что вы мне влепите пулю в лоб, солнышко начнет в тихие закатные часы лить на землю утренние лучи? Вы никогда этого не дождетесь.
– Что вы хотите этим сказать?
– Хочу сказать то, что у вас не хватит крови, чтобы смыть с нескольких десятков тысяч страниц напечатанную на них вами бессмыслицу.
– Ладно! Когда я прострелю ваше брюхо, вы узнаете, какая это бессмыслица!
– Да, действительно. Можно сказать, что этот довод будет сокрушающим. А пока – прощайте. По коридору прямо, дверь направо.
– Прощайте! Вы обо мне завтра услышите.
– Постараюсь; напрягу слух до последней степени.
