IV
Жизнь в меблированных комнатах развивает либеральные поступки.
Поэтому я не удивился, когда на следующее утро ко мне без доклада вошла Агнесса Чупруненко.
Поздоровавшись, она спросила:
– Ушла уже?!
– Кто?
– Эта верста коломенская. Вот уж сотворил Господь и сам удивляется.
Я пожал плечами. Она сидела, понурившись, наполненная до краев безысходной скорбью.
Потом прошептала:
– Больной человек. Вчера посуду стал бить. Стакан с чаем разбил. Нашел у меня карточку моего отца – устроил сцену… Это, говорит, ваш любовник, наверное? Господи! Грешный я человек – иногда думаю – хоть бы его трамваем переехало или в тюрьму бы посадили!
– А он говорит, что вы его любите.
– Я?! Люблю?! Кого?
– Бакалягина.
– Нацепите его себе на нос, вашего Бакалягина.
– Я не привык делать бесцельных поступков, – ответил я.
– На месяц бы! На одну недельку! На один день бы хоть оставил он меня в покое. Нет! Как утро – сейчас же в дверь своей кривой лапой стучит: «Агнесса, вы дома?» Если бы вы знали, как мне иногда хочется ему сказать: «Убирайся к черту, жердь проклятая! У меня другой! Мужчина!»
– А вы бы сказали когда-нибудь. Попробуйте.
Она пожала плечами.
– В свидетели попасть хотите?
– А что?
– Убьет. Выломает дверь и убьет меня.
Я сжал губы и жестко сказал:
– А знаете, он говорил мне, что не любит вас.
Она усмехнулась:
– Еще бы! Он это может сказать. К сожалению, это только разговор для посторонних.
– Он говорил, что терпеть вас не может. Она, говорит, мне на шею повисла, и никак я не могу от нее отделаться.
– Ну конечно! Ему стыдно признаться, что он влюблен, как дурак, что из-за пустяка на стену лезет, – вот он и старается всех уверить. Ничтожная личность.
