Отзывы о книге Смерть в Венеции

Нет, ну не-е-ет же. Знакомство с Манном надо начинать с чего-то другого. Мне вот не повезло и, впервые берясь за книгу столь известного автора, я наткнулся именно на «Смерть в Венеции», которую выбрал из-за названия. Звучит оно таинственно. А в итоге вместо ожидаемого заунывного (в хорошем смысле) текста я получил многословный гимн эфебофилии. Это одна из тех книг, после прочтения которых сидишь, как недоумок, и думаешь: то ли я тупой и не заметил подтекста, то ли... то ли что? Сюжет, если им можно назвать это нагромождение предложений, начинается с того, что пожилой писатель Ашенбах приезжает в Венецию, где предаётся отчаянной тоске по ушедшей молодости и попутно наблюдает за четырнадцатилетним мальчиком. Про себя он называет это любовью, но со стороны это не что иное, как больная слежка за ребёнком. По крайней мере, вот всё, что я здесь разглядел. Можно интерпретировать чувства Ашенбаха как угодно, хоть в виде любви творца, писателя, к возникшей на горизонте Музе (ну, или Шедевру), а хоть в виде тяги стареющего любителя мальчиков к ребёнку. Честно скажу, для меня «Смерть в Венеции» стала чем-то вроде повести «Старик и море». Здесь слова, и там слова. Множество громоздких абзацев, тонна повторов, бесконечное обсасывание одного и того же, но с разных ракурсов. Тысячи слов. А разница лишь в том (ладно, разница между ними большая, но мне придётся обобщить из-за почти одинаковых ощущений после прочтения), что, дочитав «Старика...», я понял посыл. А вот для чего была написана «Смерть...», мне непонятно. Произведение, на мой вкус, чересчур затянутое, переполненное мелочами, тормозящими чтение, рассуждениями, которые ни к чему не ведут, переливаниями из пустого в порожнее, описаниями вещей, больше никогда не появляющихся, событий, не имеющих дальнейшего развития... Короче, новелла, несмотря на тему, сильно выиграла бы, будь она ровно втрое короче. А насчёт той же темы... в принципе, творчество и должно задевать, так или иначе. Краткость тут была бы только на пользу.

Есть лишь одна вещь, которая мне очень понравилась. Это момент, когда в начале книги Ашенбах мысленно насмехается над молодящимся стариком, а к концу сам превращается в точно такого же. В этом есть ирония и драма. А так... Написано мастерски, но много. На выходе ощущение гадливости, как будто выполз из болота. Хотелось бы верить, что так и задумывалось.

P.s. Запоздалое дополнение. Почему я постоянно использую слово "ребёнок", если в возрасте четырнадцати лет никто себя ребёнком не считает? И я себя ребёнком в том возрасте, понятное дело, не считал. Тут дело в подаче и описании. Парень описан такими гадостно-слащавыми оборотами, что складывается впечатление, что речь идёт о ребёнке лет эдак девяти. Так что...

Одна моя часть понимает, что книга не плоха, написана хорошим языком, имеет философский подтекст. Только настроение требует чего-то легкого, воздушного, летнего и искрящегося. Поэтому новелла будет перечитана в более подходящий настрой, а пока.

Это была Венеция, льстивая и подозрительная красавица, не то сказка, не то капкан для чужеземцев; в гнилостном воздухе ее некогда разнузданно и буйно расцвело искусство, и своих музыкантов она одарила нежащими, коварно убаюкивающими звуками.

Провидение привело Ашенбаха в этот край и не дало покинуть неприветливое на первый взгляд морское побережье Лидо. Был это побег из обыденности, от ежедневных трудов, и случайная встреча с прекрасным в лице польского мальчика. Или все было предначертано и смерть на чужбине и последняя любовь. Возможно в Тадзио герой увидел себя, таким каким он бы хотел быть, каким не стал, увидел горизонты которые открываются перед мальчиком (хоть и говорит о том, что такие долго не живут). И стремление постоянно находиться возле мальчика, любоваться им, это не та любовь, которую мы все подразумеваем, это не плотская страсть. Это скорее стремление к обладанию чем-то эталонно прекрасным, то что не обязательно брать руки, нужно просто им обладать, чтобы в любую минуту посмотрев на это, прошептать "вот же оно – божество". Почему не уехал сам и не предупредил польскую семью о болезни принесенный сирокку в Венецию? Не возможность расстаться с прекрасным или понимание скорого ухода и обреченность. Новелла построена на контрастах молодость – старость, красота – гниль и болезнь подымающая голову из-за углов и каналов, жизнь – смерть, привычный образ жизни – непредсказуемый желания и страсть. Вечность и абсолютизм или бренность жизни и всего созданного.

Обратите внимание, в рецензии возможны ссылки и упоминания об особенностях и поворотах сюжетной линии.

И тут, лукавый ухаживатель, он высказал острую мысль: любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог, — претонкую мысль, самую насмешливую из всех когда-либо приходивших на ум человеку, мысль, от которой взялось начало всего лукавства, всего тайного сладострастия, любовной тоски.

Фильм “Смерть в Венеции” связал одноименную новеллу Томаса Манна с оригинальной историей из жизни Густава Малера. Картину Висконти я трепетно люблю за ее неземную красоту, а симфонии Густава Малера, особенно пятая, избранная, отмеченная печатью предсмертного откровения Ашенбаха, окрыляют мое сердце. Пришло время познакомиться и с третьим источником.

Сложно говорить об этой книге, вдумчивой, терпкой, но целомудренной. Основная идея уже изложена в рецензии на фильм, здесь же я внесу дополнения, показавшиеся мне важными, раскрытые более детально, чем в картине. Во-первых, стоит выделить язык, действительно сложно воспринимающийся, порой даже отвлекающий своей обособленной красотой от самого содержания, гипнотизирующий и так похожий на Венецию вычурностью и баснословной ценностью. Главный герой, Густав Ашенбах, или фон Ашенбах, как он официально именовался со дня своего пятидесятилетия, как нельзя лучше его и те изменения, которые с ним произошли, описывают эти слова.

Когда на тридцать пятом году жизни он захворал в Вене, один тонкий знаток человеческих душ заметил в большой компании: «Ашенбах смолоду жил вот так, — он сжал левую руку в кулак, — и никогда не позволял себе жить этак», — он разжал кулак и небрежно уронил руку с подлокотника кресел. Этот господин попал в точку. Моральная отвага здесь в том и заключалась, что по природе своей отнюдь не здоровяк, он был только призван к постоянным усилиям, а не рожден для них.

Юный польский Серафим с фарфоровой кожей и непослушными локонами, такой далекий, недосягаемый именно вопреки желанию, а не по сложившимся обстоятельствам, входит своим неторопливым шагом с характерной для него грацией. Его можно лишь созерцать, упиваясь собственными чувствами, плескаясь как в хмелю, шепча пересохшими губами как мантру “люблю, люблю…”

Дух его волновался, всколыхнулось все узнанное и прожитое, память вдруг вынесла на свет старые-престарые мысли, традиционно усвоенные смолоду и доселе не согретые собственным огнем.

Это чувство, сродни приливу сил в уже начавшем увядать теле, будоражит и сознание, неуправляемое, так непохожее на выверенную и спокойную до этого жизнь писателя, оно одаривает Ашенбаха истинным знанием.

«Ибо красота, Федр, запомни это, только красота божественна и вместе с тем зрима, а значит она путь чувственного, маленький Федр, путь художника к духу. Но ведь ты не поверишь, мой милый, что тот, чей путь к духовному идет через чувства, может когда-нибудь достигнуть мудрости и истинного мужского достоинства. Или ты полагаешь (решение я предоставляю тебе), что этот опасно-сладостный путь есть путь гибельный, грешный, который неизбежно ведет в беспутье. Ибо ты должен знать, что мы, поэты, не можем идти путем красоты, если Эрот не сопутствует нам, не становится дерзостно нашим водителем. Пусть мы герои и храбрые воины, мы все равно подобны женщинам, ибо страсть возвышает нас, а тоска наша должна оставаться любовью, — в этом наша утеха и наш позор. Понял ты теперь, что мы, поэты, не можем быть ни мудрыми, ни достойными? Что мы неизбежно идем к беспутью, неизбежным и жалким образом предаемся авантюре чувств. Наш мастерский стиль — ложь и шутовство, наша слава и почет, нам оказываемый, — вздор, доверие, которым нас дарит толпа, — смешная нелепость, воспитание народа и юношества через искусство — не в меру дерзкая, зловредная затея. Где уж быть воспитателем, тому, кого с младых ногтей влечет к себе бездна. Мы можем отрицать это влечение, можем добиться достоинства, но как ни вертись, а бездна нас притягивает. Так мы отрекаемся от расчленяющего познания, ибо познание, Федр, чуждо достоинства и чуждо суровости, оно знает, ему все понятно, оно все прощает, не ведая о прочности и форме: оно тянется к бездне, оно и есть бездна. Итак, мы решительно отметаем его и отныне ищем только красоты, иными словами — простого, величественного, новой суровости, вторичной непринужденности и формы. Но форма и непринужденность, Федр, ведут к пьяному угару и вожделению и могут толкнуть благородного на такое мерзостное осквернение чувства, которое клянет его собственная суровость, они могут и должны привести его к бездне. Нас, поэтов, говорю я тебе, ведут они к ней — потому что мы не можем взлететь, а можем лишь сбиться с пути. Теперь я уйду, ты же, Федр, останься здесь; и лишь когда я скроюсь из глаз, иди и ты».

https://alexandrinnne.files.wordpress.com/2013/01/morte-a-venezia1.jpg">

Это было мое первое знакомство с Томасом Манном и , вероятно, последнее. Не впечатлило и не задело никаких струн моей души это произведение. Но, что самое главное, язык автора, не смотря на всю его образность и объемность тоже оставил равнодушным. Вероятно, кому-то авторский слог понравится (то, что Манн владеет словом - не оставляет сомнений) , но меня почти с первых строк раздражало излишнее ( на мой взгляд) философствование, а также напыщенные фразы, которые приходилось перечитывать по несколько раз, чтобы понять их смысл. И все это отдавало каким-то самолюбованием.. возможно это относится не к самому Манну, а к герою , который тоже является писателем и производит впечатление такого "непонятого, "другого", с богатым внутренним миром и лиричностью мировосприятия". Не мой герой, в общем. Не знаю мог ли ГГ кому-то понравится.. Но, волей-неволей мне приходилось сравнивать это произведение с Лолитой Набокова... и вот Гумберт, в отличие от Ашенбаха, приятное впечатление все же производит и сопереживание к его личности и истории возникает сразу же. В общем, я рада, что это произведение было достаточно коротким, чтобы прочитать его за пару часов. п.с. я не считаю, что эта новелла пустышка. Напротив, чувствуется огромное количество отсылок и символов во всем произведение и, наверняка, кому-то стиль Манна и сама история покажется глубокой и стоящей внимания. Просто, видимо, не моё.

«Смерть в Венеции» до недавнего времени была самым спорным и неоднозначным произведением Томаса Манна в моем читательском послужном списке. По зрелому рассуждению перечитывая повесть немного иначе расставились акценты. Нет моя ориентация не изменилась изменился лишь взгляд на авторский замысел.

Любовь это самое прекрасное и необъяснимое, что может произойти с человеком в жизни. Отсутствие любви в анамнезе равнозначно уродству, а неразделенная любовь равнозначна трагедии. Любовь мужчины к женщине, а женщины к мужчине фундаментальный закон природы, но как это обычно бывает, во всех правилах бывают исключения. Таком вот исключением стал герой повести Густав фон Ашенбах.

Во-первых, это история о природе искусства и красоты, об их границах и воздействии на человека.

Во-вторых, это история о страсти старика к молоденькому красивому мальчику. Если использовать высокопарное словоблудие, то она о художнике влюбившемся в безупречную красоту (идеал), которую он искал всю свою жизнь. Он влюбился может быть первый раз в жизни, но любовь предстала в образе мальчика подростка. Любовь запретная и разрушительная. По закону жанра она должна была убить героя, не найдя своего выхода, а Томас Манн прекрасно знает законы жанра.

Сначала мне даже показалось, что я читаю Набокова. Но потом все изменилось и текст читался по-другому. Это было хорошо! Много умных философских мыслей, шикарная картинка, вкус гранатового сока с минералкой - и на запах, и на цвет. Чувствовалось, что читаю отличное классическое произведение, написанное отличным автором.

Теперь о главном..... Поставило в тупик отношение моего знакомого, с которым я одновременно читал книгу, к главному герою. Камень преткновения – ориентация героя: был ли он «другим» или просто восхищался красотой. Споры были жаркие и, как мне кажется, на пустом месте. Мне не совсем понятно, как можно спутать музу с чем-то совершенно противоположным по значению. Преследуя свою музу, герой старался напиться красотой этого мальчика. Именно поэтому он не заговорил, не дотронулся, не сдружился. Что может быть красивее и чище того, как ты смотришь на шедевр, который любишь как визуальную картинку, как произведение искусства. И вся эта небольшая история написана очень ясно, понятно и мудро. Можно растаскивать на цитаты.

Книга - отличное разбавление серых будней.

Первое, самое неприятное и парадоксальное впечатление от этой книги - насколько губительной предстает здесь любовь. Новелла за новеллой мы словно спускаемся в какой-то удручающий и одинокий мир, где полюбивший сначала теряет свою личность, а затем обязательно гибнет.

Однако читала я эту книгу не по порядку, а довольно хаотически: начав с заглавной новеллы, я продолжила чтение от самого короткой к самой длинной. Посередине мне стало тошно, такая горечь навалилась на меня со страниц. И тут я взяла перерыв и прочитала автобиографический очерк автора, занимающий место предисловия.

Оказалось, что дурную шутку со мной сыграло невнимание к датам публикаций и вынесение каждого произведения из контекста, где оно создавалось. Пять новелл, опубликованных одним сборником, были написаны в разное время, и шли параллельно более объемным трудам автора. Временной контекст и место публикации (периодические издания) подсказывают мне, что на новеллы стоит смотреть как на остросоциальные и полемические высказывания. После такого открытия для меня намного ярче стали разные проходные эпизоды в этих историях: разговор со служащим, организация путешествия, встреча с полицейским, особенности школьного образования - самые разные приметы времени.

Также новеллы выражают философские взгляды автора, его размышления на тему судьбы художника, устройстве общества и природы любви. Здесь ненавязчиво побеждает "бюргерская" любовь, простая и непритязательная. После очерка две последние новеллы дались мне на удивление легко. И сильные драмы, видимо, послужившие основой для составления этого сборника, сами отошли на второй план, позволив пережить путешествие в будни совершенно иной жизни.

Интересно, как складывалось бы мое восприятие, читай я эту книгу в ином порядке. Но такая антонимичность в собственной реакции мне необыкновенно понравилась. И это в книге автора, написавшего мою любимую Волшебную гору!