Отзывы о книге Смерть в Венеции. Новеллы
Alexandrinnne6 января 2013Обратите внимание, в рецензии возможны ссылки и упоминания об особенностях и поворотах сюжетной линии.
И тут, лукавый ухаживатель, он высказал острую мысль: любящий-де ближе к божеству, чем любимый, ибо из этих двоих только в нем живет бог, — претонкую мысль, самую насмешливую из всех когда-либо приходивших на ум человеку, мысль, от которой взялось начало всего лукавства, всего тайного сладострастия, любовной тоски.
Фильм “Смерть в Венеции” связал одноименную новеллу Томаса Манна с оригинальной историей из жизни Густава Малера. Картину Висконти я трепетно люблю за ее неземную красоту, а симфонии Густава Малера, особенно пятая, избранная, отмеченная печатью предсмертного откровения Ашенбаха, окрыляют мое сердце. Пришло время познакомиться и с третьим источником.
Сложно говорить об этой книге, вдумчивой, терпкой, но целомудренной. Основная идея уже изложена в рецензии на фильм, здесь же я внесу дополнения, показавшиеся мне важными, раскрытые более детально, чем в картине. Во-первых, стоит выделить язык, действительно сложно воспринимающийся, порой даже отвлекающий своей обособленной красотой от самого содержания, гипнотизирующий и так похожий на Венецию вычурностью и баснословной ценностью. Главный герой, Густав Ашенбах, или фон Ашенбах, как он официально именовался со дня своего пятидесятилетия, как нельзя лучше его и те изменения, которые с ним произошли, описывают эти слова.
Когда на тридцать пятом году жизни он захворал в Вене, один тонкий знаток человеческих душ заметил в большой компании: «Ашенбах смолоду жил вот так, — он сжал левую руку в кулак, — и никогда не позволял себе жить этак», — он разжал кулак и небрежно уронил руку с подлокотника кресел. Этот господин попал в точку. Моральная отвага здесь в том и заключалась, что по природе своей отнюдь не здоровяк, он был только призван к постоянным усилиям, а не рожден для них.
Юный польский Серафим с фарфоровой кожей и непослушными локонами, такой далекий, недосягаемый именно вопреки желанию, а не по сложившимся обстоятельствам, входит своим неторопливым шагом с характерной для него грацией. Его можно лишь созерцать, упиваясь собственными чувствами, плескаясь как в хмелю, шепча пересохшими губами как мантру “люблю, люблю…”
Дух его волновался, всколыхнулось все узнанное и прожитое, память вдруг вынесла на свет старые-престарые мысли, традиционно усвоенные смолоду и доселе не согретые собственным огнем.
Это чувство, сродни приливу сил в уже начавшем увядать теле, будоражит и сознание, неуправляемое, так непохожее на выверенную и спокойную до этого жизнь писателя, оно одаривает Ашенбаха истинным знанием.
«Ибо красота, Федр, запомни это, только красота божественна и вместе с тем зрима, а значит она путь чувственного, маленький Федр, путь художника к духу. Но ведь ты не поверишь, мой милый, что тот, чей путь к духовному идет через чувства, может когда-нибудь достигнуть мудрости и истинного мужского достоинства. Или ты полагаешь (решение я предоставляю тебе), что этот опасно-сладостный путь есть путь гибельный, грешный, который неизбежно ведет в беспутье. Ибо ты должен знать, что мы, поэты, не можем идти путем красоты, если Эрот не сопутствует нам, не становится дерзостно нашим водителем. Пусть мы герои и храбрые воины, мы все равно подобны женщинам, ибо страсть возвышает нас, а тоска наша должна оставаться любовью, — в этом наша утеха и наш позор. Понял ты теперь, что мы, поэты, не можем быть ни мудрыми, ни достойными? Что мы неизбежно идем к беспутью, неизбежным и жалким образом предаемся авантюре чувств. Наш мастерский стиль — ложь и шутовство, наша слава и почет, нам оказываемый, — вздор, доверие, которым нас дарит толпа, — смешная нелепость, воспитание народа и юношества через искусство — не в меру дерзкая, зловредная затея. Где уж быть воспитателем, тому, кого с младых ногтей влечет к себе бездна. Мы можем отрицать это влечение, можем добиться достоинства, но как ни вертись, а бездна нас притягивает. Так мы отрекаемся от расчленяющего познания, ибо познание, Федр, чуждо достоинства и чуждо суровости, оно знает, ему все понятно, оно все прощает, не ведая о прочности и форме: оно тянется к бездне, оно и есть бездна. Итак, мы решительно отметаем его и отныне ищем только красоты, иными словами — простого, величественного, новой суровости, вторичной непринужденности и формы. Но форма и непринужденность, Федр, ведут к пьяному угару и вожделению и могут толкнуть благородного на такое мерзостное осквернение чувства, которое клянет его собственная суровость, они могут и должны привести его к бездне. Нас, поэтов, говорю я тебе, ведут они к ней — потому что мы не можем взлететь, а можем лишь сбиться с пути. Теперь я уйду, ты же, Федр, останься здесь; и лишь когда я скроюсь из глаз, иди и ты».
https://alexandrinnne.files.wordpress.com/2013/01/morte-a-venezia1.jpg">
4 понравилось31
Комментарии 0
Ваш комментарий
, чтобы оставить комментарий.
Комментариев пока нет,
ваш может стать первым