Отзывы о книге Schall und Wahn

Ох и тяжело же мне далась эта книга. У меня, наверное, явная нехватка серых клеточек, но такая литература, видимо, не для моего мозга. Либо, как вариант (который хоть как-то меня подбадривает) - такую литературу нужно читать глазами, а не слушать в аудио. Причем читать очень медленно, тщательно пережевывая каждую фразу, каждое предложение. И желательно читать так, чтобы ничто не отвлекало внимания. Ну вот ради примера приведу цитату (орфография и пунктуация авторская, что пугает меня еще больше):

Так уж устроены женщины Им не свойственно как нам вникать в характеры людей От рождения в мозгу у них посев готовых подозрений плодоносящих то и дело И они обычно не ошибаются ибо на прегрешение и зло у них чутье способность восполнять недостающие злу звенья Готовя мозг для урожаев зла инстинктивно как спящий в одеяло они кутаются в это действительное или придуманное ими зло пока оно не сослужит свою службу.

Бесконечные перескакивания с одних героев на другие запутывало меня безвозвратно. И порою приходилось возвращаться назад, чтобы понять, от чьего имени сейчас ведется повествование и о чем вообще речь...

С другой стороны (я же всё-таки поставила зелененькую оценку и достаточно высокую), в тексте встречаются совершенно потрясающие фразы и размышления, а местами даже тончайший юмор:

Забавное дело, на что б вы ни пожаловались, мужчина вам посоветует сходить к зубному, а женщина посоветует жениться.

Любезный, целлулоидный, как коммивояжер. Во все лицо белозубый оскал без улыбки. «Я уже о Квентине наслышан». Полно лицо зубов, но без улыбки.

Классно, правда ведь? Но самое ужасное, я так и не поняла, для чего всё это было нужно и какой во всем этом был смысл? :( Да, в книге есть сюжетная линия и взгляд на всю эту трагедию с разных сторон, но общая картинка почему-то у меня не сложилась. Видимо, не доросла я до такой литературы. Либо нужно попробовать как-нибудь еще раз, но обязательно на бумаге. А в целом рекомендую! Это очень своеобразный опыт.

...Почему я читала эту книгу?

Она давно маячила на периферии сознания, в разных, знаете, списках «великие романы такого-то века» или «должен прочитать каждый»; когда-то давно у меня сливались «Гроздья гнева» и «Шум и ярость» в усреднённое американское нечто ; потом я узнала и полюбила Стейнбека, «Шум и ярость» отсоединился от «Гроздей гнева» и зачем-то слился с «Войной миров» Уэллса.

Я пишу это, чтобы показать, что образ «Шума и ярости» в моём сознании сформировался довольно причудливый, но я ни разу не пробовала хотя бы погуглить Фолкнера и его произведения, чтобы лучше подготовиться.

На самом деле, я выступила идеальным читателем: непредвзятым, ненапуганным, не ожидающим подвоха. И в достаточной степени натренированным, чтобы это выдержать. «Достаточная степень натренированности» подразумевает, например, прочитанного годом ранее «Улисса»; если бы Фолкнер попался мне первым, я, возможно, его бы не осилила. Или не смогла бы им насладиться.

Книга, с одной стороны, сложная, с другой — читается парадоксально легко. Не знаю, как это объяснить. Она состоит из четырёх частей. Когда я начала читать первую главу, я быстро поняла, что передо мной поток сознания (спасибо тренировке Джойсом); потом поняла, что поток сознания принадлежит психически недоразвитому человеку.

После этого всё встало на свои места: я просто скользила по тексту, не ругая себя за то, что не могу «въехать» в сеттинг и разобраться с персонажами, не могу упорядочить события у себя в сознании; я просто, понимаете, ждала, что всё утрясётся волшебным образом, само собой. И я разрешила себе любоваться красотой текста (да, там, в потоке сознания душевнобольного, есть чем любоваться (!)). Я не воспринимала этот текст как труд, я не выделяла ему специального места в распорядке дня; я проскользила по нему, многое оценила, кое-что кольнуло больно, кое-что удивило, многое осталось за кадром, и я решила, что разберусь после. И оказалась права.

Из потока сознания Бенджи постепенно проступают его братья, сестра, родители, слуги (негры); всё путается местами, времена наслаиваются, Бенджи то пять, то тридцать три; очень многие фразы вроде бы должны что-то значить для героев, но пока ничего не значат для читателя. Но уже понятно, что читаешь историю семьи — и историю, должно быть, грустную.

Вторая глава написана от лица ещё одного члена семьи, Квентина, и это на ней я забуксовала и жаловалась, что «текст уводит от Бога», потому что автор мастерски погружает читателя в депрессию. Тут ты будто сидишь на корабле с пробоиной, корабль уходит под воду, а ты ничего не можешь с этим поделать, только наблюдаешь. Да, есть такой вид таланта — уводить читателя за собой в ад, только я предпочитаю, чтобы меня потом вывели на свет.

Третья глава поживее; тут нет смерти, суицида, нет жуткого ощущения нависшей тревоги, предчувствия смерти и чего-то страшнее смерти (без-Божия, неизвестности, не-прощения, не-прощённости — это я всё еще про вторую); глава написана от лица прагматичного, будем честны, мудака, который в конце получает по носу (и, впрочем, очевидно, что щелчок этот ничего особо не изменит и на пользу не пойдёт никому).

Всех жаль, никого не жаль, на самом деле; корабль продолжает движение вниз, читатель всё так же не может спрыгнуть и спастись и вынужден наблюдать за деградацией и распадом семейства.

Четвёртая — она такая... в ней присутствует Бог; она написана не от первого лица, здесь рассказчик, наконец, автор, и он выводит на сцену единственного (как я поняла, прочитав позже комментарии самого Фолкнера) персонажа, не утратившего нравственной опоры, — чернокожую няню/служанку, которая многие годы наблюдала вот это всё, описанное выше. Я думаю, что именно из-за того, что четвёртая глава в книге — последняя (и она же, на самом деле, начинает историю заново; я настоятельно советую после четвёртой сразу прочитать первую), после книги не остаётся мрачного ощущения. Парадоксально, но книгу о распаде семьи, о безнадёжности, о не-понимании и не-любви я лично закончила читать со светлейшим чувством.

Я думаю, что я неисправимый оптимист (иногда мой оптимизм вынуждает меня «вчитать» в текст то, что автор никаким образом не «хотел сказать»).

Я не знаю, о чём писал Фолкнер, когда писал финальную сцену. В ней слабоумного Бенджи везут на повозке, и чернокожий слуга Ластер (грубый, недобрый, на самом деле, человек, который не упускает возможности поиздеваться над Бенджи), поворачивает карету вокруг памятника не в ту сторону (нарушая привычный для Бенджи уклад вещей); слабоумный начинает кричать.

Джейсон, тот самый прагматичный мудак из третьей главы, вскакивает на подножку, отталкивает Ластера и направляет повозку в правильную сторону, и... «взгляд Бена опять пуст и синь и светел, а фасады и карнизы уже вновь плыли слева направо; столбы и деревья, окна и двери и вывески — все на своих назначенных местах».

«Синь и светел» и «на своих назначенных местах» — я плакала; я, в общем, ничего толком вам не проспойлерила — в этой книге невозможно проспойлерить сюжет (он пересказывается в аннотации), и ни одна вырванная из контекста фраза не передаст полноводья катарсиса, который может (но может и не!) ожидать вас в финале. Со мной он случился. Я благодарна.

Я увидела Бога в «синь и светел», несмотря на то, что автор всю книгу убеждал меня в Его отсутствии.

Я закончу тем, с чего надо было начать, с объяснения названия:

Название романа "Шум и ярость" позаимствовано у Шекспира. В трагедии "Макбет" герой говорит о бессмысленности бытия: "Жизнь – это история, рассказанная идиотом, наполненная шумом и яростью и не значащая ничего".

Чтобы понять, какое именно «ничего» (и с какой целью) вложил в свою историю Фолкнер, надо, наверное, быть Фолкнером (или прочитать миллион литературоведческих статей); я исхожу из того, что каждая книга — костяк, который читатель дополняет, наделяет смыслами. Я прочитала историю идиота, на которого смотрит Бог. Божественный взгляд вполне нивелирует человеческое «ничего». Возможно, я ошибаюсь. Я говорила, что я оптимист.

Стоит приготовиться, что книга поначалу будет трудна. Сюжет идет вне времени, потому легко запутаться, где Квентин, где Квентина, какой возраст у Бенджи или он не Бенджи вовсе, что и почему. Да и не только в сюжете дело: сам текст странен, но вы поймете, почему. Мир умственно отсталого сам по себе не такой, как наш. Все миры субъективны, но его - определенно особенный. К нему нужно привыкнуть. Однако, потерпите, со временем вас озарит. Вы втянетесь и поймете этот мир, где рухнуло все, на чем держалась семья. Почему? Сложный вопрос. Характеры, условности, неоправданные ожидания. Как оно обычно бывает: люди женятся, мечтают о взаимопонимании и детишках, о том, как дети женятся на подходящих им партнерах, нарожают внуков, и вот - понимание слабое, из детишек один - умственно отсталый, второй не справляется с жизнью, третий злой, четвертая принесла в подоле. Кто-то бы понял и простил, а кто-то не может. И никогда не сможет. А потом и внучка даст семье жару. Так оно бывает, когда условности выше прочего, когда с любовью, заботой и общесемейными ценностями швах. Грустная книжка, на самом деле, но сильная. Даже если поначалу не зацепит, не сдавайтесь - она стоит потраченного времени.

Ярчайшее произведение. Писатель погружает нас в жизнь чужой семьи, не плавно вводит, начиная издалека, намекая и разъясняя, а швыряет в омут событий. Его роман - как жизнь. Когда приходишь в новое место, никто не будет рассказывать предысторию, делать зарисовки характеров и прощать тебе промахи и ошибки "по незнанию". В жизни, как и у Фолкнера, все проще и яснее: вот люди, разберись, если сможешь. И вот когда получается понять кто они, что происходит и зачем вообще все это, ты и получаешь ни с чем несравнимое удовольствие, значительно превышающее интеллектуальную нагрузку в процессе чтения. Браво, Фолкнер! Рекомендую.

Я не плачу, но не могу остановиться. Я не плачу, но земля не стоит на месте, и я заплакал.

В одной книге Бэнкса (а, возможно, не только у него) был такой момент: можно было забраться в голову любого человека. Меня тогда очень захватила эта мысль. То есть, представьте, просто быть в голове: видеть "свои" ноги, шагающие по асфальту, слышать "свои" мысли, в общем полностью погрузиться в чужое сознание, как в своё собственное.

В общем-то, Фолкнер подарил мне такую возможность. Меня очень восхитил и порадовал этот литературный прием, который позволяет не просто "послушать историю", или "посмотреть историю в декорациях", а швыряет читателя в саму историю, прямо внутрь событий, ничего не объясняя и не разжёвывая. Швырнуть - а дальше сам разбирайся, что, зачем и почему. Мне действительно очень понравилось это, и я с удовольствием пробиралась сквозь поток сознания героев (не вся книга написана таким образом, чуть больше половины), перескакивая с одного события на другое, из прошлого - в настоящее, от одного человека - к другому. Всё было так, как в нашей голове и в наших мыслях: времена, люди, встречи, разговоры - всё переплетается между собой, то одно "всплывет", то другое. Мы в своих мыслях ведь никому не рассказываем историю своей жизни, мы просто думаем, причем постоянно, и не особо контролируя мысленный поток. Вот так и здесь: мысленный поток, и ты рад, что тебе дали возможность "влезть кому-то в голову".

А теперь о минусах. Точнее, об одном огромном минусе: я не прочувствовала и не поняла ни одного героя. Вот уж поистине не знаю, чей это минус, кому: Фолкнеру или мне. Очень вероятно, что мне, особенно если учесть предисловие, в котором автор заметил, что, написав "Шум и ярость", он понял, что не умеет читать. Этот вопрос "на засыпку": умею ли я читать? Видимо, нет.

Интересно отношение самого Фолкнера к произведению. В одном месте читаю вот что:

По отношению к своему творчеству Фолкнер был беспощаден. Трудно найти другого писателя, который отзывался бы столь резко о самом себе. Все свои книги он называл «неудачами», а «Шум и ярость» – «самой блестящей неудачей». «Не удалось», «не вышло», «не получилось» – Фолкнер так настойчиво повторял эти слова, будто ждал опровержения.

А вот в предисловии самого Фолкнера читаем, что в момент написания "Шума и ярости" он испытывал чувство, которое в последствии пытался безуспешно "поймать" в своих других книгах. Что это за чувство - удовлетворения? Счастья? Радости? В любом случае, по словам автора, он больше не смог обрести это ощущение. Тем интереснее разобраться, что это за человек, и что это за роман, который так болезненно выделяется на фоне всего творчества автора. Разобраться нам, читателям, которые не умеют читать.

Замечательная книга, которая, помимо того, что является головоломкой и заставляет читателя напрягать все свое внимание в поисках смысла в этом море молосвязанных слов, также отличается глубоким сюжетом и поднимает интересные темы. Тут и социальные вопросы: отношение к черным слугам, к умственно отсталым людям, тема разорения некогда богатых семейств и стремительное изменение окружающего мира, а также личные психологические проблемы членов одного некогда значительного семейства.

Причем нам лишь слегка приоткрывается завеса, о многом можно только догадываться и строить собственные выводы о характерах персонажей, о причинах подобного поведения и о последствиях. Автор хотел показать деградацию южной аристократии, поэтому, видимо, все герои у него с «изъяном».

Проще всего, наверное, определить отношение к младшему члену семьи, Бенджи, который страдает олигофренией и является лишь наблюдателем за жизнью, почти не влияя на происходящие события.

Герой второй части – старший брат Квентин - у меня вызвал недоумение. Читая его воспоминания и мысли в настоящем, я все пыталась понять, что толкает его на такой страшный и бесповоротный шаг. То ли ревность и боль от потери сестры, к которой он испытывал, по-видимому, отнюдь не братские чувства, то ли желание вернуть семье деньги за учебу, то ли ощущение бессмысленности собственной жизни. В любом случае, он не вызывал у меня симпатии, хотя и является интересным персонажем.

Из его рассказа и поведение сестры также предстает в негативном свете, поэтому, подобравшись к 3-ей части романа, я невольно начала сочувствовать главному «негодяю» этой книги. Поначалу казалось, что он единственный нормальный из этой семейки, зарабатывает деньги и не бросил родных, не избавился от тяжелой ноши, а продолжает тащить на себе и истеричную мамашу, и избалованную племянницу, и пьяницу дядю, и даже слуг, которые весьма далеки от почтения.

Правда, по мере развития сюжета, видно, что атмосфера этого дома не могла не изменить и его. Его окружение - это пьющий отец, предпочитающий прятаться от проблем за философскими рассуждениями о жизни, а не решать их, вечно болеющая мать, постоянно напоминающая о том, что он единственный любимый сын «их породы», при этом обожающая рассуждать о своей смерти и о том, какое это принесет всем облегчение. Не могли не отразиться на нем и сложности безденежья, позор от наличия слабоумного родственника, распугивающего прохожих и даже совершившего «нападение» на школьниц. Испорченная репутация сестры, которую не спасло и замужество, в позоре рожденный ею ребенок, ответственность за которого также легла на этого отнюдь не отличающегося добротой и моралью героя.

Все это невольно заставляет ему сочувствовать, хотя, конечно, и он тоже с гнильцой – слишком жесток с домашними, тиранит и шантажирует сестру, ворует деньги и скорее делает вид, чем реально заботится о ком-либо.

А самое приятное - это то, что в данном произведении почти некому сочувствовать и ничья беда сильно не задевает, поэтому можно наслаждаться стилем автора и отстраненно наблюдать за течением жизни «по ту сторону». Рекомендую знакомство с этой книгой тем, кто любит "сложную" литературу.

Есть у меня одна привычка - каждый день рождения писать рецензию. Виделось мне в этом что-то эдакое, не то, что бы символическое, но, вообще, да, какое ещё, символическое. Ну такое, знаете, закрепление пройденой вехи, как отмечают фарватер, чтобы не сесть на мель (понятия, кстати, не имею, как отмечают фарватер, это же вода). В смысле лоцман? А если его нет, и я плыву на своей яхте "Непокоренный"? У меня пока нет ответа на этот вопрос, потому что я у Гороховца и здесь нет связи. Иду по приборам. Но по рецензиям вы поняли, да? Я даже один год подгадал, чтобы к концу августа дочитать Дэвида Митчелла, чтобы символизм зашкалил и ушел в красную зону - представляете, день рождения и один из любимых писателей. Помимо дня рождения я считаю совершенно неприемлемым не написать рецензию в конце года. Это всегда незакрытый гештальт, потому что конец года - время суетливое и неровное. Волатильное. А тут надо книгу и дочитать (когда их читать?), так ещё и рецензию написать (а когда писать?). Получается всегда какой-то дискомфорт (это уже к обоим кейсам относится). Всегда нужно довернуть немного, что мою яхту по бакенам (да, загрузилось, понятия не имею теперь кто такие "бакены", знаю только писателя Бакена). Понимаете суть? Это тезис номер один.

Ещё, тоже привычка получается, я читаю произведения одного автора в хронологическом порядке. Вообще причем не важно, что там с сериями, смыслом и всем остальным. Втемяшил себе и все. Иногда ухожу от этой схематорики, но начинаю тревожиться и переживать. Ну, я так это вижу: если бы я был Уэльбеком, то я бы хотел, чтобы (не забыть зачеркнуть) мавританские женщины массировали мне ступни. Хотел бы, чтобы читатель вместе со мной шел по моему творческому пути. Чтобы вы понимали, я так уже прочитал около 50 романов Кинга. Начиная с "Ярости" (дошел до "Под куполом"), один за другим. И плевать, что Кинг в какой-то момент начал писать достаточно среднюю литературу, все равно я карабкался на эту литературную Аннапурну. Без смысла, просто потому что так нужно. И, в целом, если произведение не является отдельно стоящей классической вехой, то я буду всегда начинать с первой марки. Не просто так вспомнил Уэльбека, между прочим. Его я прочитал в свое время стихийно, в порыве буйнопомешательства литературного, это была "Карта и территория". И затем Уэльбек выходил - я его читал (по идее и смыслу "Уничтожить" - следующая моя книга, да). А вот как теперь читать дальше - я не понимаю. Меня это, правда, тревожит, понимаете. Мне идти от "Карты и территории" вниз? Или начать с первой и к ней подняться? Или авеанир (фр. "уничтожить"). Какой-то совершенно вомитарный выбор, сплошная дистурбия. Что делать - я так и не понял. Пока это тезис номер два.

Ну и три. Третий бакен (да, опять загрузилось - это же просто большой, извините, буй). Я составляю списки книг. Беру жёлтый листик-стикер-наклейку, пишу там от 20 до 24 книг (на полгода получается) и иду по нему. Уже к середине списка листик похож на записки сходящего с ума физика Гейзенберга, когда он открывал в своей голове квантовую физику (и для себя, и для мира). Казалось бы - ну бери ты и читай, что хочешь, в чем проблема. Проблема есть. Нужна селективность. Жанровая-фестивальная-козиридинг-детектив-нонфикшнпрорыб-стивенкинг-букер-лихукер-нонфикшнпроголубей-повторить. На деле начинается черт пойми что. Особенно, когда какая-нибудь командировка однодневная в Красноярск. И какие, скажите мне, голуби. Хотя голуби, ладно. А если Мубанга Калимамуквенто. Тогда что? Вот поэтому листик уже с позиции #2 начинается чиркаться с неистовой силой. К своему концу он похож на симфонию Дворжака, сверху которой свою симфонию написал Рахманинов. И уже не понятно, а тут то какой смысл? Неужели нонфикшн про навоз (правда есть - недавно перевели "Гумус" Кёнига; он уже на жёлтом листике на 2026 год; да, есть и такой) так важен для конкретного момента? Разумеется, нет. Это было tres.

На и закватратим. Нужно прочитать минимум 25% книги, чтобы иметь морально-этическое право эту книгу бросить. Так как я уже преимущественно перешёл на электрическое чтение, я меряю все в соответствующих страничках. И 25% там для всех произведений от 400 до 600 страниц - это цифра сто (cento). Поэтому если первые 80 страниц вам перечисляют какой бывает навоз, или, вот, более релевантный пример, первая глава "Шума и ярости" Фолкнера (не прошло и года, да? Но нет, я попозже вернусь, надо закончить интраду) - надо терпеть. Хотя это тоже бред, конечно же. Я недавно читал новомодный детектив Лилии Ассен (мне нужно было скоротать время в парке) "Панорама", там после первых 10 страниц мое лицо скривилось в литературном insult. И хотя та муза, которая отвечает за литературу, скорее всего, поперхнулась словами во вскрике отвращения, я продолжил читать. Совсем получается бессмыслица какая-то. Чтобы ее не продолжать, я напишу пока - это был тезис кватро. Кстати, у меня один раз на мероприятии выступал битбокс-хор, мне кажется он назывался как раз Кватро? Был такой? Помню, как странно это было, как будто сон при температуре 39.6: мужики взрослые пуркают в кулак, кто-то бимоль тянет, пахнет тухлыми яйцами (завод лесопереработки), а собака у шатра кость грызет. В "Шуме и ярости" поток сознания - тоже один из приемов. Вот прям так же, как я продемонстрировал, только ещё с прямой речью. Невозможно читать. Невозможно понять, что происходит

Вы поняли уже, наконец, что происходит? Сейчас я устрою небольшую экзальтацию. Во-первых, сегодня 05 сентября, я на неделю просрочил реализацию пункта 1. Чувствую себя нормально. Повзрослел. Дальше - хотя я уже взял хронологически "правильную" книгу (но там Ганнибал Лектор, там смысловая серия, я невиновен, судья, стучи молотком), но ещё дальше я Уэльбека вот возьму и просто прочитаю его ни первую, ни последнюю книгу. А, скажем, "Возможность острова". Там собаки на обложке. Вот просто так, взбалмошно поступлю, а что мне будет? Трес (лечес) - листики! Долой листики! Нет, ладно, это пока перебор. Листики оставим, но теперь я буду их составлять как захочу. Три книги Агнии Барто подряд? Попробуйте остановите. Гумус, конечно, тоже любопытен. Ну что там можно 400 печатных страниц делать? Маленький компромисс, буду меньше экспериментировать. Слышишь, Мубанга Калимамуквенто? Получи сначала Букера, потом поговорим. С финалистами теперь разговор короткий, лучше английских дедов почитаю или классику прошлого. Чувствуете, опять Фолкнером запахло? Ну сейчас.

Дайте пожалуйста, литавры. У меня кульминация. Я бросил Фолкнера. Бросил легче, чем меня моя подружка на первом курсе института. Так пальцами не щелкнешь, как я откинул от себя Фолкнера (электрического). Потом я его правда прочитал в стиле Вуди Аллена ("я прочитал "Войну и мир" скорочтением - там что-то про русских), но смысл все равно простой. Не ждал я ничего, уже на середине первой главы я перестал справляться с этим затейливым модернизмом. Или незатейливым, поди разбери. И перестал вообще стараться. Фолкнер, да, нобелевский лауреат, но в Стокгольме и в середине прошлого века, судя по всему, сидели мужчины, которые любили на шаг вперёд литературу. Я не спорю с гениальностью Фолкнера, ради Бога. Он гениален для меня в том же разрезе, что и условный Мондриан. Или Апекс Твин. Только первых двух я не понимаю, а последнего - понимаю. И этого мне достаточно, чтобы: ну Фолкнер и Фолкнер.

Его "Шум и ярость" стала в каком-то смысле точкой бифуркации, освобождением, самым большим, простите, буем в моей жизни. Таинства, привычки, символы. Зачем вообще читать, если нужно в определенный момент оставить Клариссу Стерлинг после кровавой перестрелки, чтобы впихнуть в жёлтый листик условного Фолкнера. Чтобы успеть 29 августа начать "всем привет, я на минутку, мне 36". Ещё важно не сбиться с темпа "серьезная книга - несерьезная книга". А прочитав 100 страничек первой главы (я без субтитров до середины главы вообще не понимал, что происходит у американского классика), мучительно решать, двигаться ли дальше или вернуться к серийным убийцам Харриса. И Фолкнер пришел в тот момент, когда все это стало определенного вида аддикцией. Бессмысленной привычкой, которую я подсадил так же глубоко и далеко, как уплыла моя яхта от всех этих вешек и буев.

Вы, наверное, смотрите уже с некоторым сомнением, мол, подожди, а как же Кэдди? Как же Джейсон? Как же Бенджи? Это же Фолкнер. Ну, там что-то про американцев. Ни по стилю, ни по эмпатии не случилось ничего. В том же году, кстати, Оруэлл написал "1984". Помните я вам рассказывал про тех парней из Йончопинга и Седертелье (города в Швеции)? Оруэлл Нобелевскую премию так и не получил. Хотя для меня эти две книги словно "Титаник" и "Кракен"; и там, и там есть вода и подводные лодки. Но по художественной силе я даже не понимаю, как это можно сравнить. Поэтому, конечно, с какой-то точки зрения Фолкнера можно проштудировать, но ещё раз говорю, видите, он на какой эмоциональный брейкдаун попал. Ну правда, мне 4 часа в Ласточке ехать и продолжать мучаться? Лучше я 2 часа потрачу на пояснительную записку, а ещё два - помогу Клариссе Старлинг ловить психопата-убийцу. И ноль сомнений в правильность этих действий.

Ну и напоследок, я буквально на минутку. Ладно, шучу, и так уже, да? Считайте это постмодернизмом - я написал рецензию на книгу, которую не читал толком. Свежо? Пойдет. Потому что в числе пожеланий себе на день рождения (ну хоть упомянуть то я должен был) есть пункт очень простой - читать не просто минимум 52 книги в год, но читать их с удовольствием. Бронзовые призеры Гонкуровской премии тоже будут, но теперь порционно. Классика - тоже, уж лучше наших перечитаю, Салтыкова-Щедрина, Цыпкина (нет, не этого), Лескова. Потому что Фолкнер ещё, знаете, настолько в своем цайтгайсте (американский загнивающий юг начала 20 века), что просто совсем истошно иногда. Мы все знаем, чем все кончится, дружище. У нас в те годы были same vibes, просто цвета у нас были разные не у кожи. В общем, не буду повторяться, Фолкнера я принес в жертву для собственного успокоения. Виртуально поставлю его рядом с "Улиссом" Джойса. Встретимся, когда вашим книгам стукнет по сто лет, парни.

Краткий итог. Сегодня без них. Точнее, давайте мои пожелания сделаем сегодня итогом. Читайте хорошие книги. Не потому что, а вопреки. И найдите обязательно свою книгу, которую вы бросите навзничь. И вам станет лучше тут же. Может и не станет. Значит, не она. А я пока поехал дальше. Пока.

Ваш CoffeeT

История семьи Компсонов, рассказанная от лица троих сыновей, завораживает и сводит с ума.

Первым свою историю рассказывает Бенджамин. Эта глава датируется 7 апреля 1928 г., когда Бенджи было 33 года. Бенджамин родился слабоумным, он младший сын и позор семьи Компсонов. Особенно от этого страдает его эгоистичная мать. После того как семья убедилась, что мальчик останется на всю жизнь неполноценным, чтобы обмануть судьбу ему изменили имя на Бенджи, хотя при рождении мальчика назвали Мори, в честь родного брата его матери. Единственными, кто действительно любил и заботился о Бенджи были его сестра Кэдди и служанка Дилси. Эта глава показалась мне самой сложной для восприятия, я еле увязывала почти бессвязные потоки мыслей и хронологию событий.

Вторым историю рассказывает старший сын Квентин. Эта глава датируется 02 июня 1910 г. Квентин – студент и гордость семьи Компсонов. Чтобы отправить его на учебу в Гарвард семье пришлось продать часть своих владений. Но Квентину не суждено оправдать надежд семьи, он не сможет перенести неудачного брака и грехопадения его горячо любимой сестры Кэдди. Рассказ Квентина постоянно перескакивает из настоящего в прошлое и чтение этой главы воспринималось мной едва ли многим легче первой.

Третья глава датируется 6 апреля 1928 г., в которой свой рассказ ведет средний сын Джейсон. Джейсон является любимчиком и верной опорой своей матери. Он не менее эгоистичен, чем она. И если в детстве Джейсон предстает все лишь ябедой, то повзрослев становится подлым, жестоким, эгоистичным и алчным человеком, никого не уважающим (включая свою мать). Все кругом перед ним в долгу. Он считает себя обманутым своими родителями из-за того, что они не смогли его отправить учиться в Гарвард, как в свое время Квентина. Он считает себя обманутом сестрой Кэдди из-за того, что муж Кэдди, поссорившись с ней, не исполнил своего обещания предоставить Джейсону должность в банке. Эта глава оказалась самой легкой для восприятия, но меня захлестнула такая волна ненависти к Джейсону и его матери, к их обращению с Квентиной (дочерью Кэдди, которую они растили с младенчества) и к старой служанке Дилси, что я готова была сама ринуться в бой против них.

«Шум и ярость» очень необычное и яркое произведение, которое может привести в восторг или не понравиться вовсе, но равнодушным оно не оставит.

Завтра, завтра и снова завтра - Так мелкими шажками дни бредут, Пока не протрубит последний звук времен. А все наши вчера лишь освещают дуракам Путь к пыльной смерти. Догорай, короткая свеча! Жизнь - это тень ходячая, жалкий актер, Который только час паясничает на сцене, Чтобы потом исчезнуть без следа; это рассказ, Рассказанный кретином, полный шума и ярости, Но ничего не значащий.

Название книги и символы, приведенные в ней, опираются на монолог Макбета из одноименной трагедии великого Шекспира (выше приведен Акт пятый, сцена пятая). Но изначально автор дал роману название "Сумерки", что, я думаю, прекрасно ассоциируется с сюжетной задумкой. В центре повествования некогда зажиточная и знатная семья Компсонов, которая переживает не только социальный, но и моральных крах. Их трагедия передана посредством четырех голосов. Первые три - это голоса сыновей. Три голоса: голос Безумия, голос Неистовой Любви и голос Зла. И все они говорят о ней. О Кэдди. О сестре. О ее позоре. О беде, которую она навлекла на семью. О грязном пятне, которого уже не смыть.

7 апреля 1928 года. Голос Бенджи, неполноценного 33-летнего мужчины, для которого Время остановилось в возрасте трех лет. Он привязан к Кэдди, любит той слепой преданной любовью, на которую способно животное, чувствующее теплоту хозяина. Бенджи видит, как рушится мир вокруг, как нечто темное с огромной тяжестью ложится на семью, ломая ей хребет. Он видит, но не понимает ПОЧЕМУ так происходит. Бенджи знает, что виновата в этом сестра. Но не понимает КАК. Он говорит отрывистыми, бессвязными, безумными предложениями. Его монолог - это Иероглиф, который чертовски трудно расшифровать. Нужно найти едва заметный просвет и прорваться туда, в мир Бенджи, и тогда все встанет на свои места... 2 июня 1910 года. Голос Квентина, студента Гарварда, ради которого был продан луг, последнее ценное, что было у семьи, чтобы он мог учиться. Это монолог, в котором отразилась вся боль и отчаяние Квентина, вызванные проступком сестры. Его любовь к Кэдди безудержна, непонятна, сильна, необъяснима. Он готов взять на душу самый страшный грех, только бы удержать сестру в семье. Бессилие перед Роком толкает Квентина на край пропасти, и лишь хруст сломанных часов лишний раз доказывает, что Время продолжает свой ход. Его не остановишь, не прервешь. Можно остановить жизнь, прервать и только так вырваться из лап Времени. Чтобы больше не чувствовать... 6 апреля 1928 года. Голос Джейсона, злого, беспощадного и ожесточенного на весь мир, человека. Он ненавидит Кэдди и считает ее Началом и Истоком всех бед, навалившихся на семью:

...шлюхой родилась - шлюхой и подохнет... Ей бы в данную минуту в кухне быть и завтрак стряпать, а не у себя там наверху краситься-мазаться и ждать, пока ее обслужат шестеро нигеров, которые сами со стула не могут пдняться, пока не набьют брюхо мясом и булками для равновесия.

Каждая его мысль - это обвинение и ненависть, превратившие его в вульгарного циника. Он не может смириться с тем, что семья потерпела поражение, распадается и стирается на нет. Виновата сестра, но она далеко. Поэтому нужно сорваться на маленькой, ни в чем не повинной девчушке, дочери Кэдди. В лице Джейсона показана вся изнанка буржуазной Америки, которой уступило место Прошлое, со всем устоявшимся порядком и моралью. Джейсон подлец и эгоист, он вор, который не брезгует ничем, при этом считая себя выше, лучше и умнее. Его голос обвиняет и карает. В Джейсоне умер Человек. А может, это и есть еще один краеугольный камень в основе моральной деградации семьи?.. 8 апреля 1928 года. Голос автора. Голос негритянки Дилси, женщины, воспитавшей всех четверых детей семьи Компсонов. Рассудительная, добрая и честная женщина, которая нянчится и ухаживает за неполноценным Бенджи, находит в себе силы пойти против Джейсона, не согласиться и сказать, насколько он низок. Будучи наблюдателем, Дилси замечает все, чего не могут или просто не хотят видеть остальные. В этой заключительной части, четкой и ясной, без рваных мыслей и потока сознания, прекрасно прорисована вся внутренняя структура семьи, путь ее падения, раскрыт каждый характер, и тут становится понятен каждый из них. Если три предыдущих Голоса говорили с личной субъективной точки зрения, то тут только правда - все как есть.

Роман сложен, трагичен, но очень красив! Он невероятно эмоционален. В нем неистовое буйство и отчаяние. Он засасывает, как омут. Дурманит, сносит крышу, толкает к краю пропасти и заставляет в нее смотреть. И неважно, что это грозит помрачением рассудка. Неважно...

Человек — сумма того и сего. Задачка на смешанные дроби с грязью, длинно и нудно сводимая к жизненному нулю — тупику страсти и праха.