Цитаты из книги Тоннель

Нет конца человеческой глупости,  Колер, нет конца, нет конца, нет конца; у наших чёрных сердец нет дна и буквально нет конца; конца не будет, пока не окончимся все мы, а человечество не убьёт себя в припадке того, что справедливо заслужило.

Ах, но вы ненавидите то, что творится в мире, лишь потому, что оно мешает вашему безразличию. Понимаю. Для вас любовь - благожелательная праздность.

Зачем кому-то тащить весь мир в тоннель, когда тоннель должен быть выходом наружу?

Обескураживает,  когда оставляешь прошлое позади лишь ради того, чтобы видеть, как оно на тебя надвигается вновь, словно гроза, что вымочила тебя вчера.

(1) Я отказался от юности. Почему ты отказался от юности? (а) Мне она не удавалась. Позже проживёшь юность, сказал я, когда будешь лучше для неё оснащен... Поэзия означает порядок, правило и регламент, верно? У меня в уме - нет. -i- Она представляла бунт, глухомань и взгляд внутрь. -i- Она представляла огонь, войну, изумление и верную преданность. -i- Она обозначала то, что могло быть, смело бы, стало бы, чему, по сути, следовало Быть.

Нынче лишь глупые и жестокие способны верить в Верховных Правителей.

Ужели возмущаюсь я в эти мерзкие дни настоящего, когда самая искренняя работа мира - сочинять говно?

Есть влажная смерть; есть сухая. При смерти имеются две точки назначения для души, которая допустим для данного мифа, ещё жива: небеса воздуха, преисподняя огня. Четыре силы не образуют продолговатый прямоугольник вроде пульмана — не так ли? Пульмановского вагона. Владная смерть проходит сквозь Ад паром; сухая смерть продувается пыльцой сквозь грады небесные, чтобы их обитатели чихали: будьте здоровы, — говорит множество, на бесконечность которого всем наплевать.

Мой отец меня и пальцем не тронул. Попробуй он только, и я бы почувствовал себя оправданным и ненавидел бы его тогда по уважительным и благотворно приемлемым причинам. Вместо этого он меня унижал, окорачивал, ломал все до единой косточки моего эго, чернил моё заглавнье Я и оставил не такие заметные шрамы, как мои подростковые угри.

Ссора — пьеса, но не её продюсер.

Мой тоннель — моя ссора с землёй.

ссоре удаётся отперепелить нас от гнезда, где скрываются крапчатые яйца или голодный обосравшийся молодняк, притворяясь, будто у нее вывихнутое крыло и неуклюжая походка, на которые мы и обращаем наше глупо отвлеченное и хищническое внимание.

Могу ли я поверить, что хоть как-то способен удержать историю, когда обнаруживаю, что моя память состоит из музыки маримбы, мешочного мусора и чайничной чепухи?

...я аккуратно сплющивал пакеты и запихивал их к другим в притворном перемирии, пока позднее мы не вытащим один выстелить мусорный бак, чтобы души наши не замарались;

Речь Кульпа так же накрашена, как его индейское лицо на Хэллоуин. Просто вся исполосована трахами, вжиками и прочими иллюстративными шумами.

Верования свои он носит везде, как амулет против болезни.

Подозреваю, что первый диктатор в этой стране будет называться Тренером.

Великие волнующие знамёна, красные как кровь. И духовые оркестры. И мужественный топ единообразно впечатанных сапог. И ярость в счастливых криках. Сто тысяч злоб обрели себе рот. По бокам неба взмётываются кулисы спермы. Ад оплодотворил небеса. И вот является герой — рупор своего народа. И голос его усилен, как у льва в кино. Он ревёт, он орёт так хорошо для всех, что его истерики укрощают народ. Он Сын Божий, если Бог — Негодование. А Бог и есть Негодование — фараон для разочарованной публики.

Мир наш стар, Марта, разве не видишь? и все наши грёзы — иронии; благочестия наши разоблачены — какой принцип не предубеждение? — а наши философии гниют на задворках нашей культуры, как демонтированные декорации.