Цитаты из книги Тоннель

Могу ли я простить ту чуму, которая я?

Мы припоздали к жизни, и к тому времени, как Господь до нас добрался, лёд уже соскальзывал с полюсов, словно а небезупречно украшенного торта. Звёзды и планеты пошли вразнос.  Непроклятый, змий покачивался на своем хвосте, словно зачарованная веревка. Разве я не всегда утверждал, что наши несколько ребер - обличающий отпечаток истерзанного и озлобленного кулака?

Мне интересно, сколько мужчин и женщин, детей и собак проходят по жизни в состоянии умеренного несчастья; сколько у них совокупной сухости, сколько погасшей надежды. Быть может, мне стоит сформировать партию разочарованной публики.

Однако если б мы постигали мир, как полагается, мы осознали бы, что птицы, муравьи и насекомые знают нас так же: как тень, звук, запах, внезапное материальное вторжение, режущую кромку – никогда не как душу, которой (пожалуйста, боженька) не существует, кроме как во влажной холодной тучке вроде моего нынешнего дыханья.

Ах, но вы ненавидите то, что творится в мире, лишь потому, что оно мешает вашему безразличию.

Адольф Гитлер мог идти к своему року, потому что он у него был. Лишь у тех, кто заключает пакт с дьяволом, есть рок. У Гитлера, Фауста, Дон Жуана, Леверкюна есть роки. Уверен, никто из моих студентов такого отличия не заслужил. О десятках тонн анонимных миллионов сужденье не выносится. Для них, конечно, есть смерть, а вот рока у них нет. Беда с историей - в её непоправимой и ужасающей честности. Лишь поистине обреченные на рок хоть что-то для неё значат. История - бездна обреченных.

В каждом дневнике смерть. Там я находил ее так же, как нашел множество слов, лежащих безмолвно и забыто, словно лубенеющие в чулане старые башмаки, или шевелящихся с приближением моего взгляда, словно паук в ящике с инструментами, как будто бы ожил какой-то кусочек металла.

Голоса были безупречно причёсаны... Длинные платья перешёптывались, как ветерки...

Лишь крепкое сердце, чувствующее радости и печали Отечества как свои, способно придать достоверность историческому повествованию.

Лысина его поблескивала, как лесной пруд.

А прошлой ночью, смежив над собою вежды, я и дальше видел так, словно стал открытым окном. Полным ветра. Я не лежал в мирной тьме, той тьме, какой желал, в том покое, что мне нужен. Вся голова моя освещалась шумами, однако никакой воскресный парк не мог быть уединённее: ворочались мысли, оставшиеся мусором, который сдует и растеряет. Там были долгие аллеи шагов, листвяной трепет без листвы или деревьев, лай, так и не вернувшийся к своим псам...

Анаксагор сказал человеку, скорбевшему от того, что умирает на чужбине: "Спуск в преисподнюю одинаков отовсюду".

Жить - это делать, а умирать - это то, что делает жизнь.

Ненависть - такое здоровое предприятие, что вечно открывает новые лавки.

Зависть, ревность, недоброжелательство, злоба: вот чувства, в какие мы рядимся, наш основной чёрный, наиважнейшие школьные регалии. Лишь неудачи других дарят нам удовольствие. Злорадство - наше возмещение ущерба.

В отличие от политиков, торговцев, родителей, возлюбленных, смерть ничего не обещает. В отличие от политиков, торговцев, родителей, возлюбленных, смерть не разочаровывает.

В том что касается энергии излучения, я согласен, что у благодарности срок жизни недолог. Если пускаешь хлеб свой по водам, он просто намокнет и утонет; но если нассышь в пруд - отравишь рыбу.

У любви есть свои пределы,  а вот ненависть безгранична.

У небес и преисподней общая граница.