Цитаты из книги Тоннель

Мы тащим за собою следом свои деянья, как вереницу чудовищ.

Друг моей матери не мог спать вблизи кошек, поскольку боялся, что они высосут его дыхание.

Мне неловко (все равно что стягивать с себя штаны перед посторонним), если с собой я серьезен.

Дни его заполняли ученые, государственные мужи, писатели. Мой день начинается, сказал он мне как-то раз, слегка проводя пальцами по склону бумаг, когда прихожу сюда за отдохновением под конец вечера и начинаю творить греческую и римскую историю из немецких слов, французского остроумия и английской наблюдательности.

Нынче лишь глупые и жестокие способны верить в Верховных Правителей

Начал я, помню, ибо ощущал, что вынужден.

В каждом дневнике смерть.

Одиночество расширяет мысль, пока она не вытесняет каждую тень из моего кабинета.

Если ты смех, то я шутка.

... прошлое не может обещать свое будущее ...

... ни вина, ни невиновность не являются онтологическими элементами в истории; они являются просто идеологическими факторами, которым умелая пропаганда может, по-видимому, придать причинную силу ...

... прошлое никогда не является оправданием, а лишь жалким извинением; оно не дает никаких прав и не оправдывает никакой неправоты; оно еще более бессердечно, чем Гитлер ...

Я не собираюсь заниматься самоанализом. Я запомнил фразу Генри Джеймса: наблюдайте постоянно. Наблюдайте за наступлением старости. Наблюдайте за жадностью. Наблюдайте за собственным унынием... Я пойду ко дну с развевающимися знаменами...

Замечала ли она, как её собственные приговоры тайно выносили ей приговор?

Занятие необходимо. А теперь с некоторым удовольствием обнаруживаю, что уже семь; и нужно приготовить ужин. Пикша и колбасный фарш. Думаю, это просто ерунда, что, записывая их, можно получить некоторое представление о колбасе и пикше.

Незакалённая змея покачивалась на хвосте, словно восторженная верёвка.

В дневнике вы можете встретить смерть в самом неряшливом состоянии, раздетые и больные, ваш язык недоступен для публичного чтения, ваши глаза добры, вы привыкли к собственным экскрементам и зловонным недугам, почти неспособны обидеть, неизлечимо всепрощающи.

Возможно, эта жизнь, которую я подбираю, – всего лишь растоптанный на улице пакет, а, может быть, мои сочинения – это его тайное разворачивание.

Разве писать самому себе — более здоровое безумие, чем разговаривать с самим собой?

Неважно. Верность была не нужна, только развлечение. Усложняй и лги.