Цитаты из книги Здравствуй, грусть!

Я живу как животное, по чужой указке, я жалка и слаба. Я презирала себя, а это было на редкость неприятное чувство, потому что я к нему не привыкла.

На дне я заметила вдруг восхитительную раковину - розовую с голубым. Я нырнула за ней и до самого обеда не выпускала её из рук, гладкую, обкатанную. Я решила, что это мой талисман и я буду хранить его до конца лета. Не знаю, как это вышло, что я её не потеряла, хотя всегда всё теряю. Сейчас я держу её в руке, розовую, тёплую, и мне хочется плакать.

Но Сирил мне понравился. Он был рослый, временами красивый, и его красота располагала к себе.

Какой он красивый... в душе я обрадовалась, что он не стал ни гомосексуалистом, ни подонком.

Их любовь казалась такой весомой, такой самоочевидной, что они уже переставали ей сопротивляться.

- Сядьте на минутку, - умоляюще проговорил он.

...потому что любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете. И не важно, чем ты за неё заплатишь. Важно другое - не озлобиться, не завидовать...

Она тешила одновременно его тщеславие, чувственность и чувствительность, потому что понимала его, помогала ему своим умом и опытом.

Для того-то я и уезжаю, чтобы ни о чем не думать. И поверь, вполне на это способен.

Поистине все мужчины - свирепые животные.

Кто-то терпеливо ждет вас каждый вечер, кто-то, кто не звонит вам в восемь часов и то когда ему вздумается...

И что пускай уж лучше люди интересуются столом соседа, чем его постелью, так по крайней мере будет меньше неприятностей.

Он не был уверен ни в чем на свете, даже в самом себе.

Стараясь выпутаться из затруднительного положения, он всегда прибегал или к чисто ребяческим выдумкам, или действовал наудачу.

Конечно, возвращаться после воскресенья всегда мерзко... Но в конце концов, на автостраде, даже забитой машинами, можно держать большую скорость...

Мужчины ровно ничего не смыслят.

Обвиняю вас в том, что вы позволили любви пройти мимо… избрали путь уверток, смирились… приговариваю вас к одиночеству.

– В двадцать лет все было по-другому. Я прекрасно помню, как я решила во что бы то ни стало быть счастливой. Да, она прекрасно помнила это. Она бродила по улицам, по пляжам, подгоняемая своей мечтой; она все шла и шла, стараясь набрести на какое-нибудь лицо, на какую-нибудь мысль: на добычу.

«Равнодушие — вот, пожалуй, единственное, в чем можно было ее упрекнуть.»