Цитаты из книги Здравствуй, грусть!

Поль вдруг почувствовала к нему какую-то симпатию. Во всяком случае, он вовсе не производил впечатление человека, сознающего свою красоту, - и это уже неплохо.

В двадцать лет все было по-другому. Я прекрасно помню, как я решила во что бы то ни стало быть счастливой.

Жизнь не дамский дневник, не пережевывание опыта.

После концерта он провёл её пить коктейль, другими словами, ей подали апельсиновый сок, а ему двойной джин.

Он чувствовал себя обескураженным, ни на что не годным, его жизнь походила на эту провинциальную глушь.

Он приник щекой к ее волосам и пристально глядел на вывеску книжной лавки на противоположной стороне улицы – «Сокровища эпохи», раздумывая про себя, чего больше в этой лавке: сокровищ или хлама. Он сам удивился, что в эту столь бесценную минуту способен думать о подобной ерунде. У него было такое ощущение, будто ему вдруг наконец удалось решить какую-то очень важную задачу.

После музыки и джина он почувствовал себя окончательно влюбленным.

«Все идет по-дурацки, кругом одни болваны, растяпы, просто даже невероятно. Эх, пожить бы в деревне!»

Точно также он рассуждал, если его страстно влекло к какой-нибудь женщине, - он не пытался ни обуздать свое желание, ни возвысить его до более сложного чувства.

На другое утро меня разбудил косой и жаркий луч солнца, которое затопило мою кровать и положило конец моим странным и сбивчивым сновидениям. Спросонок я пыталась отстранить этот назойливый луч рукой, потом сдалась. Было десять часов утра.

Но я больше всего боялась скуки и покоя. Нам с отцом для внутреннего спокойствия нужна была внешняя суета. Но Анна никогда бы ее не потерпела.

Об этой неделе у меня сохранились воспоминания, в которых я теперь люблю копаться, чтобы себя помучить.

Я подумала, что она права - я живу, как животное, по чужой указке, я жалка и слаба. Я презирала себя, а это было на редкость неприятное чувство, потому что я к нему не привыкла, - я себя не судила, если можно так выразиться, ни ради хвалы, ни ради хулы.

Он стоял не двигаясь, растерянно глядя на нее. Она чуть улыбнулась. - До свидания, милый. Он нагнулся к окну машины. - Я не могу без тебя, Поль. Она рывком тронула с места, чтобы Роже не заметил слёз, туманивших ей взор. Машинально она включила «дворники» и сама горько рассмеялась этому нелепому жесту.

Только когда Симон позвонил в тот вечер у ее дверей и она увидела его темный галстук, его напряженный взгляд, это ликование, прорывавшееся в каждом жесте, это смущение, похожее на то, какое охватывает человека, избалованного сверх меры жизнью и получившего вдруг еще наследство, ей захотелось разделить его счастье. Счастье, которое она ему дарит: «Вот я, мое тело, мое тепло, моя нежность, мне они ни к чему, но, доверив их твоим рукам, я, быть может, вновь сумею обрести в них усладу».

В то же самое время она понимала, что бессмысленно продолжать такой разговор в объятиях этого мальчика, стоя под дождем, как стоят потерявшие разум любовники, но не могла пошевелиться.

Он шагнул ей навстречу, она улыбнулась, и вдруг наступило мгновение такой полноты жизни, такого спокойствия, что он даже прикрыл глаза. Он её любит. Он принимал всё, всё, что произойдёт, если произойдёт это из-за неё, всё равно хуже не будет.

Она боялась только одного, как бы Симон не вздумал держать её за руку во время концерта; боялась тем сильнее, что предвидела это; а Поль, когда сбывались её ожидания, всегда охватывала смутная тоска. И по этой причине она любила Роже. Он никогда не оправдывал её чаяний, всегда, так сказать, выпадал из обычной программы.

Он был весьма подходящим объектом для психоанализа - так, по крайней мере, утверждала его мать.