Цитаты из книги Ніч у Лісабоні

Я люблю тебя, - с отчаянием сказала она. - Я люблю тебя сильнее, чем ты когда-нибудь сможешь это себе представить. Не забывай этого. Никогда.

Но я смутно чувствовал, что она стремилась победить что-то неизвестное сне и что это совершалось именно в то мгновение. Вода предстала перед ней в роли судьбы, вопроса и ответа, и она сама должна была преодолеть то, что стояло перед ней. Так поступает каждый, и самое большее, что может сделать другой, - это быть рядом на тот случай, когда потребуется немножко тепла.

Лето коротко, и жизнь тоже коротка, но что же делает ее короткой? То, что мы знаем, что она коротка. Разве бродячие кошки знают, что жизнь коротка? Разве знает об этом птица? Бабочка? Они считают ее вечной. Никто им этого не сказал. Зачем же нам сказали об этом?

- Но если мы не в состоянии схватить и удержать его грубым прикосновением наших рук, то, может быть, - если его не спугнуть, - оно останется в глубине наших глаз? Может быть, оно даже будет жить там, пока живут глаза?

Риск, которому я тем самым подвергался, вызывал хоть немного уважения к самому себе. Я понимал, что это ребячество, но ничего не мог поделать с собой.

Что это: невольное мое преступление или неслыханная милость, дарованная судьбой? Или то и другое вместе?

Я все еще чувствую себя так, будто меня попеременно окунают то в кипяток, то в ледяную воду, и я никак не могу сообразить, что где.

Это было мгновение величайшей опасности. Все было напряженно до такой степени, что, казалось, достаточно искры - и вспыхнешь, как трут. В такие секунды становишься ясновидцем, мысль опережает события.

Теперь она опять была рядом, но совсем другая - чужая и странно близкая. Я постепенно снова узнавал ее дыхание, запах волос и - более всего - запах кожи.

Она сидела, будто амазонка, - обнаженная, с бокалом вина в руке, требовательная лукавая, прямая и смелая, и я вдруг понял, что я ничего не знаю о ней. И раньше тоже не знал.

Ведь я никогда не следую собственным теориям. Между прочим, это придает им особую привлекательность.

Она перепрыгнула через цепь, сделала несколько шагов в темноту, остановилась и повернулась ко мне. Трудно сказать, что я почувствовал в это мгновение. Если я скажу, что тогда передо мной шла моя жизнь, что вдруг, остановившись, она обернулась и взглянула мне в лицо, - это опять будут одни слова.

Как всегда перед катастрофой, все желали мира и говорили только об этом..

"…Насколько я помню, огонь не был подарен нам. Его украл Прометей, - возразил я. - За это боги наградили его неизлечимым циррозом печени. Мне кажется, это больше отвечает нашему характеру. …"

Из булочной пахло теплым хлебом, и, казалось, вся прелесть мира слилась в этом запахе.

Его погубила суеверная мысль. Он хотел быть честным благодетелем для других и верил, что пока он не делает ничего для себя, с ним ничего не случится.

Никогда не было такой веры в чудо, как в наше время, чуждое всяким чудесам.

Он, видно, был свободен от фальшивых правил приличия и понимал, что если человек голоден, он будет есть, даже если рядом страдают, и что это нельзя считать бесчувственностью.

Я был очень счастлив, - повторил он, глядя в сторону. - И никогда не думал, что можно быть таким счастливым.

Это не настоящее имя. Но я привык к нему, и на эту ночь его вполне достаточно.