Цитаты из книги Ніч у Лісабоні

Знание – всего лишь клочок пены, пляшущий на волне. Любой ветерок мог его сдуть, а волна оставалась.

Быть может, вправду счастье или вечность, когда там умираешь; время тогда более не может приложить календарный масштаб и должно это принять. Но когда продолжаешь жить, поневоле приходится принять, что и это тоже, хочешь не хочешь, опять-таки становится частью времени и преходящности.

Она опустила голову. Я подумал о том, что теперь должен быть счастлив, но тогда не чувствовал этого. Это ощущение приходит позже. Теперь-то я знаю, что тогда я был счастлив.

В неприятных воспоминаниях есть одна  хорошая сторона: они убеждают человека в том, что он теперь  счастлив, даже если секунду назад он в это не верил. Счастье – такое относительное понятие! Кто это постиг, редко чувствует себя совершенно несчастным. Я был счастлив даже в швейцарских тюрьмах, и только потому, что они были не немецкие.

...и мне ничего не оставалось, кроме как в своем бессилии обещать всесилие.

Когда делаешь то, чего от тебя не ждут, обычно всегда добиваешься желаемого - это я знал по опыту. Если бы жандарм понял, что перед ним один из беженцев, он сразу бы арестовал меня. Этот сорт людей лучше всего реагируют на крик и угрозы.

• все это создавало впечатление зыбкой нереальности, соединённой в то же время со сверкающе-непринуждённой действительностью.

Теперь мне нужно рассказать о времени счастья. А о счастье много не расскажешь.

Я смотрел на нее. И так ее желал, что секунду-другую не мог произнести ни слова.

В этот миг я понял, вот он, мой самый глубинный страх: что между нами станет война и что, когда она отбеснуется, нам никогда не отыскать друг друга, ведь даже при величайшей самонадеянности нельзя уповать на такое личное счастье после землетрясения, которое разрушит все.

Из какой-то пекарни пахло свежим хлебом, и казалось, в этом запахе сосредоточено все на свете утешение.

Он умолк. Вероятно, думал о последних словах, о последнем заверении в любви, о чем-то, что мог бы унести в свое одиночество. Он научился отбрасывать многие шаблонные представления, но, судя о всему, не это.

Ночью он явился ещё раз, - сказал Шварц. - Сел, расставив ноги, на табуретку передо мной - воплощение абсолютной власти, которую, как нам казалось, мы преодолели ещё в девятнадцатом веке и которая тем не менее стала символом века двадцатого... может быть, именно поэтому.

Я думал только о том, что я любил. Я жил не богом, не справедливостью.

Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры всё об одном. Ненужные дела и разговоры всё об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах!

И чем мы владеем на самом деле? К чему столько шуму о предметах, которые в лучшем случае даны нам только на время; к чему столько болтовни о том, владеем ли мы ими больше или меньше, тогда как обманчивое это слово ,,владеть,, означает лишь одно: обнимать воздух?

Все совершается само собой. Из жалкого человеческого одиночества нужно идти туда, куда неслышно толкает тебя неведомая рука событий. Только надо идти, ни о чем не спрашивая, и тогда все будет хорошо.