
Я, как Пилат, — еже писах — писах
Самый известный, но при этом непонятный критикой и современниками роман Лескова спустя полтора века ощущается как та же манна небесная, и вот почему:
тонкая лесковская ирония ближе к концу книги кажется чем-то нарицательно-органичным
слог совмещает в себе сразу несколько знакомых глаголов авторов, бьющих в сердца людей, но имеет свою форму и свой вес (чиновник здесь может осклизнуть, а дьякон оконфузить так, что маманегорюй , тяжеловесность неотвязчивых мыслей о вере и Боге попеременно завладевает умами героев, и особый респект автору за то, что мы можем наблюдать за сомнением даже в душе дьякона)
думается мне, что эта Старгородская хроника была призвана не просто соотнести власть и духовенство, а показать неудобные стороны каждой стороны, подведя обе под общий знаменатель человеческого фактора, а он весьма грустен:
[под любую идеологию будут мимикрировать циники, эгоисты и нигилисты, врастая в неё по всем правилам животного мира] ️
Там ли спасенье, где его чаем, — там ли погибель, где оной боимся?
Рачение, искренность и готовность бороться за веру выглядят особенно шатко и ценно на фоне перемен политического сознания, при этом отчетливо чувствуется независимая позиция Лескова, при том, что духовенство занимало в его сердце огромный кусок…
«Жизнь кончена. Теперь начинается житие»
Последние главы были особенно болючими.









