Цитаты из книги Eine Leiche wirbelt Staub auf

Я вовсе не считаю, что у меня акцент. Наоборот, акцент у всех остальных.

Доггер однажды сказал мне: «Ваши руки знают, когда пора уходить». И он был прав: руки – это канарейки в угольной шахте. За ними надо внимательно наблюдать и слушаться их. Легкие движения требуют внимания, а когда не можешь найти им места, надо уносить ноги.

Даффи до смерти утомила меня одним дождливым субботним днем, читая вслух «Диалоги» Платона, в которых стайка изнеженных мужчин – по крайней мере, они произвели на меня такое впечатление – таскалась по залитому солнцем двору следом за своим учителем и задавала правильные вопросы, позволявшие ему забивать свои логические гвозди с максимальной эффективностью. Они вели себя как партнеры, подающие реплики великому комедианту, и фон для того, чтобы он лучше выглядел.

Ненавижу быть центром внимания, однако в то же время я терпеть не могу, когда меня игнорируют.

У Шекспира была цитата на этот случай (как и на любой другой)

Ты узнаешь искусство элегантного насилия. О, не смотри на меня так. Овощечистку, терку для сыра и штопор часто недооценивают в качестве средств избавления от противника, знаешь ли, не говоря уже о вилке для солений.

Но под пыткой даже дерзкая мысль может служить облегчением.

Обычно я не сплетничаю, но некая внутренняя сила внезапно заставила меня выплюнуть фрагмент информации, как автомат выплевывает билеты.

Спустя то, что показалось мне вечностью, а в реальности наверняка было меньше минуты, дверь чуть приоткрылась и нам явилось привидение в халате, очках с толстыми стеклами и в папильотках.

Низкие облака, сердито смотревшие на высокие здания гостиниц, казались воспаленными внутренностями из-за красных отблесков, отбрасываемых неоновой рекламой. Мокрые тротуары напоминали какой-то безумный ковер, сшитый из клочков, – вперемешку текучие цвета и бегущая вода. В сыром мраке сверкали огни трамваев, и вечерний воздух остро пах озоном.

К тому времени, как мы прибыли на центральный вокзал в Монреале, я превратилась в бессмысленное желе.

Я подумывала о написании исследования на эту захватывающую тему: «Слезы и мензурка», но была вынуждена отложить эту идею, когда меня без церемоний выставили из родного дома.

Что же ему надо в таком случае? Он так близко рассматривает меня, чтобы убедиться, что я не везу контрабанду? Секунду я обдумывала идею изобразить обморок, а потом попросить бодрящий глоток джина «Гордон», шесть бутылок которого были припрятаны под фальшивым дном пароходного кофра Райерсона.

– Ну хватит, хватит. – Райерсон Рейнсмит смотрел не столько на меня, сколько на таможенника. Это прозвучало как «хваа-атит, хваа-атит», и, несмотря на слезы, я обратила внимание, что чем дальше на запад мы путешествовали, тем заметнее становился его фальшивый британский акцент.

Я взглянула на него, стоящего в дверях каюты и явно опасающегося войти внутрь. Он приволок меня, как кот приносит дохлую птицу своему хозяину. Он ждет, что его погладят по голове – или дадут сметаны.

Вскоре в гостиную пришли Даффи и Фели, изображая горечь утраты при мысли о моем отъезде. Со сводящей с ума вежливостью они обменялись несколькими репликами с Рейнсмитами и отчалили – одна к книжке, вторая к зеркалу.

Мне хотелось слегка стукнуть его и одновременно обнять. Гордость за родителей иногда принимает странные формы.

Она же любит коньки, как Данте – Беатриче, Ромео – Джульетту, Винни Пух – мед!

Честно признаю тот факт, что я чувствую себя крайне неловко в обстановке чрезмерного шума и что мне нет никакого дела до громких указаний. Я пришла к выводу, чтобы если бы мне суждено было стать овцой, я бы родилась с шерстью вместо кожи.

я наслаждалась каждой секундой: схватка умов, в которой вопросы становятся ответами и, наоборот, кривыми зеркалом, в котором ничто не пропадает.