– Нам свойственно зацикливаться на других.

Она склонила голову набок, и взгляд ее затуманился, как всегда, когда ей в голову приходила новая идея.

– Думаю, именно поэтому я всегда испытывала неловкость, читая Петрарку.

– Что? – искренне изумился Брунетти.

– Эта его история с Лаурой… – отвечала жена.

Услышать такое из уст самого серьезного читателя, которого ему доводилось встречать, да еще о человеке, научившего эту страну слагать стихи, – невероятно! Эта его история с Лаурой?

– Я всегда думала: что, если он нарочно накручивал себя с этой своей недостижимой любовью, хотя бы потому, что так гораздо легче писать стихи?

– Прекрасные стихи, Паола, – не удержался от уточнения Брунетти.

– Разумеется, они прекрасны. Но вся эта безответная любовь так утомляет… – И его жена стала собирать со стола тарелки, чтобы затем поставить их в мойку.

Дети давно уже выскользнули из-за стола и разбежались по своим комнатам, чтобы заняться чем-нибудь интересным и бесполезным, оставив грязную работу матери.

– Кстати о Лауре. Вполне возможно, что она находила Петрарку назойливым, боялась его и даже считала, будто он ее преследует. Именно поэтому я и вспомнила о нем во время нашего разговора.

Паола включила горячую воду, поставила посуду в мойку, посмотрела на мужа и сказала:

– Как думаешь, живи они в наше время, держал бы Петрарка Лауру в погребе, на цепи, и имел бы от нее двух незаконнорожденных детей?

Адекватного ответа на этот вопрос у Брунетти не нашлось, поэтому он сказал:

– Не знал, что ты такого мнения о Петрарке. Ты никогда раньше этого не говорила.

– Мне просто надоел этот ажиотаж. Все цитируют великого Петрарку, но сколько людей на самом деле его читают? – спросила Паола. – И сколько раз может сойти с рук пассаж в духе:

Aura che quelle chiome bionde et crespe
cercondi et movi, et se’ mossa da loro,
soavamente, e spargi quel dolce oro,
et poi ’l raccogli, e ’n bei nodi il rincrespe?...

Зефир, ласкающий златую прядь,
Свивая в кольца или развивая:
Как обвивает прядь тебя живая,
Как вам вольготно взапуски играть…

Паола поджала губы и сказала, словно оправдываясь:

– Когда-то я могла процитировать этот сонет целиком, но теперь помню только первое четверостишие. – Она вынула из мыльной воды серебряные столовые приборы, ополоснула их под горячей водой и положила на полочку-сушилку над раковиной. – М-да, если так пойдет и дальше, скоро тебе позвонят и скажут, что я заблудилась и не знаю дороги домой.