Цитаты из книги Наследство

Июнь - какое удивительно ласковое слово! Ясное, безмятежное, сотканное из солнечного света.

Именно от друзей и исходит наибольшая опасность.

Но ведь женщины замечают всякие мелочи.

Знаете, что мне нравится? Просто сидеть за столиком и смотреть на прохожих. Очень расширяет кругозор. Англосаксы зря этим пренебрегают - не наблюдают людей, спешащих мимо их столиков на тротуарах.

Мужчинам живется куда свободнее.

Мистер Гринлиф - человек в высшей степени порядочный, ему и в голову не приходит сомневаться в порядочности других.

Его версии безупречны, потому что каждый придуманный ход событий он проигрывал в своем воображении с такой максимальной точностью, что сам начинал верить в его реальность.

Он не хотел быть убийцей. Иногда он совершенно забывал о своих убийствах — только сейчас до него это дошло. Но иногда — как теперь — вспоминал их. Сегодня, размышляя о смысле вещей и о том, почему ему нравится жить в Европе, он явно о них забыл.

Его истории были неопровержимы, потому что он так тщательно обдумывал их, что и сам начинал в них верить.

Том любил вещи, не вещи вообще, во всем их множестве, а лишь некоторые, избранные, с которыми уже никогда не расставался. У владельца вещей появляется чувство собственного достоинства. Вещи нужны ему не для того, чтобы выставлять их напоказ, он ценит в них качество, а это отношение сродни любви. Вещи напоминают Тому, что он существует, ему радостно сознавать свое существование. Как все просто. А ведь это кое-что значит! Он существует.

Он глядел в потолок и думал о том, как поплывет под парусом в Грецию, выйдет из Венеции и направится к югу по Адриатическому морю, потом войдёт в Ионическое море и поплывет к острову Крит. Так он и сделает этим летом. В июне. Июнь. Какое сладкое и приятное слово, сколько в нем чистоты и неги, сколько солнца! Однако мечтания его длились всего несколько секунд.

Мардж пребывала в весёлом расположении духа, которон вызывало у Тома раздражение на протяжении долгого ужина из пяти блюд, и он предпринимал неимоверные усилия, чтобы поддерживать заданный ею тон, — точно беззащитная лягушка, которые дёргается от прикосновения электрода, — а когда она умолкала, ненадолго брал инициативу в свои руки и говорил что-то вроде: "Возможно, Дикки нашёл себя в живописи и, как Гоген, уединился на одном из островов в южных морях". Ему и самому было противно.

Неожиданно он почувствовал себя невиновным, что придало ему силы. Он освободился от вины, как от старого чемодана, с которого тщательно соскрёб бирку "Deponimento", наклеенную в камере хранения Палермо.

Он получал удовольствие оттого, что почти переиграл прежнего Тома Рипли в его сдержанных в отношениях с незнакомыми людьми, перещеголял его наклоном головы, задумчиво взглядом искоса, как бы подчёркивающим собственную неполноценность. Да разве кому-нибудь, ну хоть кому-нибудь, придёт в голову, что такой человек мог пойти на убийство?

Единственное, что он оставил у себя и что его изобличало, были кольца Дикки, которые он положил на дно неказистой коробочки из коричневой кожи, принадлежавшей Томасу Рипли. Том несколько лет всюду возил её с собой и хранил в ней занятную коллекцию запонок, заколок для воротничка, разрозненных пуговиц, пару перьев для ручек и катушку белых ниток с иголкой.

Ему страшно не хотелось снова становиться Томасом Рипли, не хотелось быть никем, вообще не хотелось возвращаться к своим привычкам и чувствовать, что на тебя смотрят свысока, что людям скучно в твоём обществе, если ты не разыгрываешь из себя клоуна. Ему не хотелось снова кого-то развлекать, зная, что на большее он не способен.

Он увидел себя в зеркале: уголки рта опущены, в глазах застыли беспокойство и страх. Всем своим видом он выражал тревогу и испуг, а поскольку выражение тревоги на его лице появилось помимо его воли, ему сделалось вдруг страшно вдвойне.

Но Том был одинок. В Париже было по-другому: там он был один, но не чувствовал себя одиноким. Тогда он надеялся, что приобретёт блестящий круг новых друзей, начнёт новую жизнь с новыми отношениями, уровнем жизни и привычками и всё будет гораздо лучше и чище всего того, что было в его предыдущей жизни. Теперь же он понимал, что такого не будет. Ему всегда придётся держаться подальше от людей.

Как чудесно смотрятся эти покрытые пылью веков арки на фасаде, и как приятно думать о том, что завтра он зайдёт внутрь, какое это будет удовольствие — вдыхать заплесневелый, сладковатый запах, настоявшийся на бесчисленном количестве свечей и ладана, воскуренного за последние столетия. Предвкушение! Ему пришло в голову, что предвкушение доставляет ему больше удовольствия, чем ощущение. Неужели так будет всегда?

Тома оскорбляла то, что на него так смотрят. Ему казалось это нечестным. Но он из кожи вон лез, чтобы вести себя так, как требовала ситуация. Ему представилось, будто он наблюдает за этой сценой со стороны. Он даже позу принял другую, более расслабленную, и облокотился о спинку кровати.