Цитаты из книги Skippy Dies

— Расхаживает тут, как ни в чем не бывало, — угрюмо замечает Фарли. — Просто жуть берет. — Мы же не знаем, имел он к этому какое-то отношение или нет. — Но кое-какие выводы-то можно сделать, а? Кто-то постоянно пишет белым “штрихом” на двери кабинета священника: ПЕДОФИЛ. Нодди каждое утро стирает надпись, но к обеду она появляется снова. — Чем раньше школа избавится от этих чертовых священников, тем лучше, — говорит Фарли. — Пускай даже Грег кретин или фашист, но он хотя бы не скрывает своего истинного “я”. Он не притворяется, будто им руководит некое внутреннее нравственное чутье. Обыкновенная добропорядочная старомодная жадность — только и всего. — Отец Грин сделал много хорошего, — вяло возражает Говард. — Раз уж ты заговорил о том, что нужно приносить пользу. Он, пожалуй, единственный в этой школе, кто приносил людям пользу. — Только для самоутверждения — вот и все! Наркоманы да нищие — вот над кем он может чувствовать собственное превосходство! Хотя лучше было бы, чтобы он и вправду ошивался среди них, а не среди школьников. — Он издает отрывистый, горький смешок, а потом умолкает и качает головой. — Это несправедливо, Говард, Просто несправедливо.

Теперь, когда смотришь на все это с расстояния, кровавая концовка кажется неизбежной, а тяга “Приятелей” к приключениям — ведь они добровольно оставили хорошую работу, безбедную жизнь, жен и детей, погнавшись за каким-то ура-патриотическим миражом чести и славы, — выглядит невыносимо наивной; словно они воображали, будто война — это всего лишь продолжение их привычных стычек на регбийном поле, а повышенная опасность только служит гарантией будущей славы. ... Тех, кто уцелел и вернулся, дома ждало забвение. Их не просто забыли — их вычеркнули из истории. После Восстания, после войны за независимость, они внезапно обнаружили, что их считают предателями. Тяготы и ужасы войны, лишения, которые им довелось вынести, — все это было напрасно.

— Тогда зачем ты сюда вообще пришел? Деннис пожимает плечами. Он и сам точно не знает зачем. Увидеть Рупрехта в его нынешнем жалком состоянии, когда оболочка спала и всем стала видна причудливая мягкая, извивающаяся личинка его истинного “я”? Порадоваться, что подтвердилось все, о чем сам Деннис столько лет говорил, а именно — что во всем хорошем есть какой-нибудь роковой изъян, что жизнь есть зло по определению и поэтому нет смысла ни в каких стараниях, усилиях и надеждах? Ну да, пожалуй, что-то в этом роде. Джеф не сводит с него взгляда; Деннис снова пожимает плечами и уходит из комнаты.

Джанин говорит: он плохой, Лори, я серьезно. Что-то с ним не так. Он опасен. Ты не знаешь его так, как я знаю, говорит Лори. Джанин на минуту задумывается. Может быть, говорит она. Но я все равно чувствую. И она права, Лори сама знает это, он плохой, он просто хуже некуда, это видно уже по порезам у него на руке, и если бы ее отец как-то прознал, что тип вроде него отирался возле его дочери, ее бы тут же отправили в закрытый пансион, потому что ясно, что такой, как он, никогда не исправится, не станет хорошим, а еще он все время ругается, всегда в плохом настроении, он всегда с ней говорил только о том, что хочет заняться с ней сексом, да и вообще, разве он относится к ней по-человечески, но потом она вспоминает его зубы, чуть-чуть кривоватые, ровно настолько, насколько нужно, и его тело, которое прижимается к ней, это как будто дверь, через которую попадаешь в мир всяких новых ощущений, мммм, она никогда раньше об этом не думала, да, пожалуй, никогда, а вот теперь она не может остановиться, лежит в кровати и думает ...

— Господи, Грег! Да он завел его к себе в номер, опоил таблетками и изнасиловал! Как вы только можете… — А ну-ка, полегче на поворотах! — перебивает его Автоматор. — Полегче, приятель. Здесь, в Сибруке, мы судим человека по совокупности его дел и поступков, по совокупности. В данном случае перед нами человек, беспрецедентно преданный нашей школе и ее ученикам. Неужели одна-единственная ошибка суждения, пускай даже столь прискорбная, — неужели она должна перечеркнуть все хорошее, что имеется на его счету? Какая от этого польза? — Ошибка суждения? — ошарашенно переспрашивает Говард. — Именно. Каждый из нас может… — Ошибка суждения? — Да, черт возьми, именно это я и сказал! — рявкает Автоматор, покраснев до кирпичного цвета.

и ты слышишь какой-то звук, как будто открывается дверь, и пятишься от экрана, и, будто по вызову, вот она уже перед тобой, эта Дверь с золоченым номером, и ты видишь самого себя, видишь, как ты входишь в гостиничный номер А, это ты, Дэниел, что случилось? Он встает со стула, на тумбочке — таблетки и стакан кока-колы с каким-то странным привкусом, и ты уже знаешь, что сейчас произойдет, но у тебя почему-то скованы движения, ты как будто смотришь на себя со стороны… Да ты расслабься, не думай ни о чем, говорит он, и его рука тянется к тебе Да, ты ведь вспоминаешь теперь, правда Трогает твои запачканные хлоркой волосы пока твоя мама лежит на спине под капельницей А твоя душа скатывается по скользкому склону, твое тело заковано в лед силами черной магии, оно никогда больше не вырвется не изменится не вырастет А завтра все это случится снова.

— Хорошо. — Говарду послышалась в его голосе дрожь. — Кто будет прыгать первым? Никто не ответил. Говард принялся смотреть в пропасть — точно так же, как он сосредоточенно разглядывал свои ногти, когда учитель задавал вопрос всему классу, — пока у него не закружилась голова, и тогда он сделал шаг назад. Гвидо переминался с ноги на ногу. — В чем дело? Я же говорю — это совершенно безопасно. В Австралии так прыгают уже много лет. Ну, если что, нет проблем: можете отойти вон туда, подождать там вместе с девчонками. Никто по-прежнему не отзывался. Внизу бушевало море; кричали ночные птицы, насмешливо выл ветер. — Господи! Да что такое? — выкрикнул Гвидо. — Вы что, все пидоры? — К черту… Вперед выступил Том и схватился за снаряжение.

Изображение темное и размытое, но в центре, в воронке из теней, видно крошечное, распадающееся на пиксели лицо, припавшее к анонимному пенису. — Ого, эта сучка неплохо его обрабатывает! — Вот такие женщины мне нравятся, — одобрительно говорит Джефф. — А это не твоя мамаша, Марио? — Хрен тебе в жопу, Хоуи! — Себе засунь! На твоем дурацком телефоне ни фига не видно. — Ну тогда и не смотри и другим не мешай смотреть это порно. — Клевая телка… Не видно, конечно, но точно говорю: клевая. — Цыц! Сейчас он кончит… ага… вот оно! Получай, сучка! Решающий момент — кто-то веселится, а кто-то разочарован: — Почему он не кончил ей прямо на лицо? — На лицо тоже кое-что попало. — Ну а я бы кончил ей только на лицо. — Не сомневаюсь!

Чайник вскипел. Священник наливает кипяток в чашку, опускает туда пакетик с чаем, наблюдает, как воду начинают окрашивать клубящиеся коричневатые струйки. Он знает о твоем желании, Джером. Он дрожит всякий раз, как ты смотришь на него. Он так прекрасен, так не похож на других, он так отчаянно тянется к любви. Он вынимает ложечкой чайный пакетик, наливает в чашку молока — совсем капельку — из небольшого картонного пакетика. Ты покажешь ему, как нужно паковать корзины, в каком порядке укладывать все предметы. Он опустится на колени и будет тихонько работать, пока ты будешь читать здесь отчеты. А потом ты рассеянно начнешь гладить его по волосам. Он не станет ни протестовать, ни жаловаться. Нет, через некоторое время он прижмется головой к твоему бедру, ты увидишь, как вспорхнут его ресницы, как закроются его глаза… А потом ты засунешь ему прямо в его маленький розовый бутон, на этом столе, да, ты овладеешь им!

— … Господи, да что этот парень делает? Ты что такое творишь, а, чтоб тебя черти взяли! Изумленное лицо Тревора Хикки выныривает из-за его круглого зада, который обращен к залу и к которому приставлена спичка. Артистические навыки покинули Тревора, и он принимается бормотать заготовленную речь заново, с начала: — Дамы и господа, тот подвиг безрассудной храбрости, который вы сейчас увидите, потрясет и изумит вас… — Черта с два! — Автоматор, одним прыжком очутившийся на сцене, хватает Тревора Хикки и спихивает его вниз по ступенькам. — Завтра в девять утра — ко мне в кабинет, — рычит он вдогонку мальчишке, вышвырнув его за дверь. — Если тебе так нужно, чтобы кто-то подпалил тебе задницу, ты обратился по верному адресу. Исключим из школы на неделю — посмотрим, как это тебя потрясет и изумит.

— Так какой же была война для этого простого солдата? Чтобы только попасть на фронт, ему приходилось проходить в день по тридцать километров и нести на себе снаряжение, которое весило от пятнадцати до сорока килограммов. А на фронте он иногда проводил весь день стоя в грязной воде по самые подмышки. Он редко спал больше двух часов подряд, и во время войны основной причиной травм было переутомление. На самом деле почти пятьдесят процентов солдат, павших во время войны на Западном фронте, погибли совсем не в боях, а просто от невыносимых условий жизни. Траншейная стопа. Головная вошь. Крысы. Война была временем самого настоящего крысиного бума. Всего одна пара крыс за год могла произвести на свет больше восьмисот голов потомства, так что вскоре они расплодились уже десятками миллионов и целыми стадами сбегались к трупам…