Цитаты из книги Дни и ночи

Хотя у него сказано совсем не о том, но, наверное. в этом и есть главный смысл поэзии. Сказано об одном, а думаешь о другом. Сказано и других, а думаешь о себе.

<...> И лучше уж самой быть кузнецом своего счастья или несчастья, чем какой-то безответной наковальней, по которой жизнь бьет как попало и как ей вздумается.

Вы совсем серьезно говорите со мной или при этом еще немножко шутите? - спросила она. - Со мной это опасно. Я в таких вещах доверчива до глупости.

Но как раз поэтому и трудно поверить, что она тоже и вчера и сегодня хотела его видеть! Слишком уж неожиданно и слишком хорошо! Просто захотела его видеть, потому что ему было интересно с ним. Это он еще пощовчера понял, что у нее есть любопыство к нему, а любопытсво тоже чувство, способное толкнуть одного человека к другому!

Бывают люди, которым, чтобы выйти из состояния душевной потрясенности, нужно говорить самим и слушать других. Лопатин не принадлежал к их числу. Когда с ним происходило что-то важное, ему надо было сначала перемолость это в самом себе, не слыша ни собственного, ни чужого голоса.

Когда-то была влюблена в меня по уши. Не по-женски, а, как это говориться, по-человечески. А теперь еле здоровается.

- У вас злой ум и доброе сердце! <...> - <...> Это не я придумала, это у Пушкина, в "Путешествии в Арзрум".

Только не врите, пожалуйста. Терпеть не могу, когда про меня врут, что кусаюсь, брыкаюсь и вообще ведьма. Если бы хотели, познакомились бы. Я добрая и тщеславная ведьма и никогда не кусаю тех, кому действительно нравлюсь.

Ксения последние годы тоже, в сущности, была не женой, а женщиной, то приходившей по ночам к нему, то позволявшая ему приходить к ней. Всякая чужая жизнь в конце-то концов открывается через свою собственную, даже не похожую...

Он был не просто несчестен, он был болен своим несчастьем.

Он только умел казаться, но не умел быть каменным.

Тот, кто был здесь, никогда этого не забудет. Когда через много лет мы начнем вспоминать и наши уста произнесут слово «война», то перед глазами встанет Сталинград, вспышки ракет и зарево пожарищ, в ушах снова возникнет тяжелый бесконечный грохот бомбежки. Мы почуем удушливый запах гари, услышим сухое громыхание перегоревшего кровельного железа.

Дальше и время и жизнь измерялись уже только метрами...

— В тылу часто не понимают, что опасность не есть величина постоянная, что на фронте все относительно. Когда после атаки солдат попадает в окоп, окоп кажется ему безопасностью; когда я из роты прихожу к вам в батальон, мне эта ваша нора кажется крепостью; когда вы попадаете в штаб армии, вам кажется,— там тишина, а на том берегу Волги, хоть его и обстреливают, для вас курорт, между тем как для меня вчера утром уже тот берег казался страшной опасностью.

Людям иногда нужна ложь, он знал это. Они непременно хотят, чтобы тот, кого они любили, умер героически или, как это пишут, пал смертью храбрых... Они хотят, чтобы он не просто погиб, чтобы он погиб, сделав что-то важное, и они непременно хотят, чтобы он их вспомнил перед смертью.

Дом... Что такое дом? - Он усмехнулся, но тут же стал серьезным. А между прочим, дом - это много, почти все, Россия.- Он откинулся вместе с табуреткой к стене и повторил протяжно: - Россия... Вы даже не представляете себе этого чувства, которое у нас будет, если мы на рассвете возьмем этот дом. Ну что дом? Четыре стены, и даже не стены, а четыре развалины. Но сердце скажет: вот, как этот дом, возьмем обратно всю Россию.

Он уже имел много случаев убедиться, что люди на войне стали проще, чище и умнее. Быть может, в сущности они остались теми же, какими были, но хорошее у них оказалось на виду оттого, что их перестали судить по многочисленным и неясным критериям. Началась война, и все это оказалось не самым существенным, и люди перед лицом смерти перестали думать о том, как они выглядят и какими они кажутся, – на это у них не осталось ни времени, ни желания.