Цитаты из книги The Luminaries

- Есть многое на свете, миссис Уэллс, что до поры от меня сокрыто, а я надеюсь, любопытства мне не занимать; если меня и интересуют истины, доселе непознанные, так только того ради, чтобы со временем они стали объектом познания, или, проще говоря, чтобы со временем мне довелось их познать.

- Надежда на большое богатство - вещь опасная, - промолвил он, скрестив руки на животе на священный манер. - Это ни с чем не сравнимое искушение, поскольку искушает нас великой властью и великими возможностями, а не о том ли мечтаем мы все.

Шлюха - большая мастерица убеждать, так же как прорицательница должна быть весьма убедительна, а то ей никто не поверит... и не забывайте, что красота и уверенность всегда убедительны, независимо от контекста.

Однако знал он и то, что их близость - это не столько единение, сколько совместное одиночество, ведь нет связи теснее и интимнее, нежели между наркоманом и его дурманом, и оба ощущали своё одиночество до боли остро.

Белый шрам на щеке в одном конце присобрался в складки - так швея, закончив дневную работу, оставляет иголку в ткани; эта иллюзорная иголка почти касалась края губ и словно бы чуть оттягивала их кверху, безуспешно пытаясь вызвать на этом суровом лице улыбку.

- А между прочим, черный цвет для духов неразличим - чистая правда, так и есть! - сообщил Мэннеринг. - Держу пари, вы этого не знали, верно? Вот поэтому на похороны мы приходим в черном: если бы мы оделись в цветное, мы бы привлекли внимание мертвецов. А пока мы в черном, они нас не видят.

- Мистер Мади, Вы - человек верующий?

• Я - философ, - отвечал он. - Те аспекты веры, что попадают под определение философии, меня чрезвычайно занимают; те, что нет, - оставляют равнодушными.

- Что ж, я так полагаю, "знать" - это видеть предмет или явление со всех сторон.

Нельзя раскрыть преступление, совершая новое. Украсть у вора - это все равно воровство, как ни крути!

Мы болтали всякую ерунду, и я ляпнула какую-то глупость про безответную любовь, и тут он посерьезнел, заставил меня умолкнуть и сказал, что безответной любви не бывает, тогда это и не любовь вовсе. Сказал, что любовь - свободный дар, а любящие, соединившись, становятся равными половинами единого целого.

Проходит отнюдь не все, - возразил капеллан. - Мы не забываем тех, кого любили. Не в наших силах их позабыть.

Стейнз не слишком-то хорошо разбирался в людях. Он легко подпадал под чужое обаяние, так что его нередко привлекали личности, в чьей манере держаться ощущался привкус трагедии, романтики или мифа.

Он обладал идеологией социального авангарда: никаких привязок, голова битком набита убеждениями и никто его не понимает (по крайней мере, так ему казалось).

Он не делал для других то, что они с легкостью сделали бы и сами, и светское манипулирование любого свойства обычно вселяло в него чувство неловкости: он предпочитал, чтобы манипулировали им, скорее чем действовать самому.

Оглядываясь назад, на затянувшийся кризис собственной жизни (ибо именно так он жизнь и воспринимал, как если бы его самость всегда балансировала на острие выбора – но какого именно выбора, он не знал, эта неопределенность не имела начала как такового, равно как и зримого конца), Цю Лун ощущал лишь собственную отчужденность: от своей работы, от желаний отца, от обстоятельств, при которых его страна и его семья претерпели позор. Ему казалось, он просто не умеет чувствовать.

Всякий раз, заговаривая о себе, он рисовал портрет довольно-таки жалкий – и эта шутливая манера тем не менее представляла в ложном свете чрезвычайно уязвимую самооценку. Ибо Цю Лун все свои поступки оценивал, исходя из своего личного мерила совершенства, над которым непрестанно работал; как следствие, никакие предпринятые усилия его не удовлетворяли, равно как и результаты таковых, и в целом он тяготел к пораженчеству.

Но как большинство остро чувствующих ранимых людей, Гаскуан не выносил чувствительности в других

их манера держаться говорит об утонченном страдании, о несчастье настолько законченном и совершенном, что оно заявляет о себе как о невозмутимом внутреннем достоинстве.

Такая самооценка Тауфаре изрядно тревожила: ему казалось, она свидетельствует о бездуховности. Он знал, что определенность самовосприятия – это признак ограниченности, а внешняя оценка вовсе не показатель подлинного достоинства, и, однако же, от самоуверенности избавиться не мог.

Он изведал лишь подозрение, цинизм, вероятность – но не пугающее откровение, что приходит, когда перестаешь доверять самому себе; но не дикую панику, что следует за подобным откровением; но не унылую опустошенность, что нагрянет последней. Об этих типах неуверенности он пребывал в счастливом неведении, во всяком случае вплоть до недавнего времени.