Цитаты из книги Чапаев

Наиболее ответственная публика почти всегда говорит красноармейцу „ты“, и это не потому, что пренебрежение какое-нибудь имеет, а естественно считая совершенно излишней эту светскую „выкающую“ галантность в боевой, жестокой и суровой обстановке.

„Уравнительное“ стремление было настолько сильно, что Федор с Чапаевым однажды довольно серьезно совещались о том, каким путем всю дивизию обязать разговаривать на „ты“.

В те месяцы и годы высочайшего духовного подъема и величайшей моральной чуткости особенно развита была щепетильность — даже у самых больших работников и даже по очень маленьким делам и поводам.

„Зачем я буду первым? Пусть буду равным. Чем сосед мой хуже, чем он лучше меня? Если хуже — давай его выправлять, если лучше — выправляй меня, но и только“.

Такие бывали порывы, такие бывали высокие подъёмы, что диву даешься!

Быстрота движения временами изумляла. Выносливость красноармейцев была поразительна. Бойцы не знали преград и не допускали возможности, что их может что-то остановить.

— Всероссийской социалистической Красной Армии с вождём и товарищем Лениным, — гремел он дальше, — геройскому командному составу двадцать пятой стрелковой и всему двести восемнадцатому Стеньки Разина полку мно-о-огая ле-та! Хор грянул «многая лета»… — …Артиллеристам, кавалеристам, телефонистам, мотоциклистам, пулемётчикам, бомбомётчикам, миномётчикам, аэропланным лётчикам, разведчикам, пехотинцам, ординарцам, кашеварам, мясникам и всему обозу мно-о-о-огая ле-е-та!..

Героизм соприкасался с безумием: от пулемётного огня броневиков и броневых поездов немало полегло под Чишмой красных бойцов.

Для поддержании «духа» армии высшее офицерство прибегает к мерам весьма сомнительного достоинства: начинает присваивать себе победы красных войск, в приказах и листовках перечисляет «своими» такие пункты и селения, в которых по крайней мере неделю развевается красный флаг. Войска про это, конечно, узнают и окончательно перестают верить даже бесспорно правильным сведениям.

Офицеры крикнули своим солдатам: „Стрелять не смей!“, выбежали навстречу кавалеристам и заявили, что хотят перейти со всеми солдатами на красную сторону… И заметьте — это при всех-то рассказах о „большевистской жестокости“ и беспощадности к белым офицерам: не сробели, решились, пошли…

Видали вы, как по улице мчится сломя голову собачонка, а тут, цепляясь за хвост, наседает, теребит, грызёт её другая, более сильная, более уверенная в себе… Та, что убегает, и думать забыла про решительную схватку, — она может только отгрызнуться, порой укусить, и больно даже укусить, но это не схватка: она бежит, будет позорно побеждена. Такое именно впечатление отгрызающейся собачонки производили колчаковские войска…

Атаки отбивались, неприятель сам неоднократно ходил в контратаку. Но чувствовалась уже какая-то предопределённость, даже в самых яростных его атаках не было того, что даёт победу, — уверенности в собственных силах, стремления развить достигнутый успех. Враг как бы только отгрызался, а сам и думать не думал стать победителем.

Между прочим, к одной полковнице, заподозренной в шпионаже и запертой в баню, втолкнули под видом белого офицера одного толкового коммуниста, и „дура баба“ разболтала ему немало ценных новостей.

Что делали? По-разному поступали. Иных расстреливали на месте — война церемоний не любит.

Обнаруживался массовый шпионаж: на Колчака работали свои разведчики, работали кулачки-крестьяне, работали нередко татары, которые обмануты были во множестве рассказами, будто идут большевики исключительно с тем, чтобы отнять у них аллаха и разбить мечети…

— Чего они там видят — карту? — пошумливал он в своём кругу. — Так ведь мы воюем не на карте, а на земле… На земле мы воюем, чёрт возьми! — все больше приходил в азарт Чапаев. — Мы тут всё знаем и всё видим сами… Нам указывать нечего, только подмогу давай!