Цитаты из книги Чапаев

Плыли двое, уже были у самого берега — и в этот момент хищная пуля ударила Чапаева в голову. Когда спутник, уползший в осоку, оглянулся, позади не было никого: Чапаев потонул в волнах Урала…

Насколько его уважал Чапаев — уже по тому одному можно заключить, что за всё время совместной работы ни разу на него не крикнул, не грозил, не пугал всеми муками ада, а таких счастливцев не было ведь почти ни одного.

Представилось ужасное зрелище: две девушки валялись с отрезанными грудями, бойцы — с размозжёнными черепами, с рассечёнными лицами, перерубленными руками… Навзничь лежал один худенький окровавленный красноармеец, и в рот ему воткнут отрезанный член его… Омерзительно и страшно…

Казацкие войска не гнать надо, не ждать надо, когда произойдёт у них разложение, не станицы у них отымать одну за другою, — это дело очень важное и нужное, но не главное . А главное дело — сокрушить надо живую силу, уничтожить казацкие полки.

Тепло, задушевно, с искренним сожалением провожали товарищи Фёдора Клычкова, — его за эти полгода они полюбили и привыкли ценить, а особенно дорожили им потому, что умел сдерживать Чапаева и чапаевщину , то есть все эти неприятные, временами просто опасные выходки и выпады в сторону политработников, ЧК, штабов…

Во всяком случае, пробыв с глазу на глаз неотлучно с Чапаевым целые полгода, Фёдор уносил о нём самое лучшее воспоминание. Ему, как и Чапаеву, тяжела была эта разлука. Не знал того, что разлука эта спасла от неминуемой смерти, что за него и на его месте через две недели погибнет заместивший его Павел Степаныч Батурин…

Было и у Фёдора время, когда он готов был ставить Чапаева на одну полку с Григорьевым и «батькой Махно», а потом разуверился, понял свою ошибку, понял, что мнение это скроил слишком поспешно, в раздражении, бессознательно… Чапаев никогда не мог изменить Советской власти, но поведение его, горячечная брань по щекотливым вопросам — всё это человека мало знавшего могло навести на сомнения.

Что-то подумали на позиции казаки, когда услышали этот гвалт? Чувствовали ли они, что тут, на сцене, выводят ихних жен и обращают их в „коммунистическую веру“?

— Понимали бы лучше, чем смеяться-то, — урезонивали баб, — от смеху умён не будешь…

Я всегда, как самому плохо, вспоминать начинаю, кому же, когда и где было ещё хуже моего. Да надумаю и вижу, што терпели люди, а тут и мне — отчего бы не потерпеть?

Чёрт знает, что за силу имеет над человеком ночная тьма! Она даже самых смелых, самых храбрых делает беспомощными, мнительными, неуверенно-робкими…

Подобных курьёзов у Чапаева было сколько угодно. Рассказывали, что в 1918 году он плёткой колотил одно довольно „высокопоставленное“ лицо, другому — отвечал „матом“ по телеграфу, третьему — накладывал на распоряжении или на ходатайстве такую „резолюцию“, что только уши вянут, как прочитаешь.

— Ты чего? — А ты чего? — усмехнулся тот его грозному тону. — И ты с ними? — прогремел Чапаев. — В чём? — опять усмехнулся Фёдор.

Чапаев умел заставлять работать, но меры у него были исключительные и жестокие. Времена были такие, что в иные моменты и всякие меры приходилось считать извинительными; прощали даже самый крепкий, самый ужасный из этих способов — «мордобой». Бывали такие случаи, когда командиру своих же бойцов приходилось колотить плеткой, и это спасало всю часть .

Иной раз и галиматью станет наслаивать всякую, но общий результат бывал всегда наилучший.

— Хоть одно словечко скажи, — просили его мужички, — будут ещё казаки идти или ты, голубчик, прогнал их вовсе! Чапаев усмешливо покручивал ус и отвечал, добродушный, весёлый, довольный: — Собирайтесь вместе с нами — тогда не придут, а бабам юбки будете нюхать — кто же вас охранять станет? — А как же мы? — Да так же вот, как и мы, — отвечал Чапаев, указывая на всех, что его окружали.

Город сразу встряхнулся, зажил новой жизнью. Об этом особенно говорили те, которым тускло и трудно жилось при офицерских „свободах“.