Цитаты из книги Избранное

Мужчина и женщина, говоря на одном языке, вкладывают совершенно различный смысл в то, что они говорят

Вы представить себе не можете, как нравится мне море. Серое, хмурое, зеленоватое, всех оттенков, широкое и такое разное всегда. То оно тихо плещет на берег волну за волной, то начинает казаться, что оно сердится на людей за их мелочность и пошлость.

Это покажется тебе наивным ,даже нелепым,но тайная надежда,что ты любишь только меня,никогда не оставляла меня.Может быть,потому что все мои встречи с другими-это ты.И теперь,когда я спокойнее смотрю на свое прошлое,я вижу,что не было у меня большего счастья,чем наша любовь,со всеми ее унижениями и обидами-давно прощенными и даже чем-то дорогими.

Да у него и врагов-то нет, если не считать... И он тотчас же насчитал врагов с десяток.

-Сергей Иванович, ведь они решили, что это не я написал, а вы, - с отчаянием сказал Трубчевский?
Бауэр взглянул на него исподлобья и улыбнулся.
-Ну, дорогой мой, не похоже, не похоже,-сказал он,-это у них от невежества, а у вас от самомнения.

Пиши, родной. Меня смертельно пугает мысль, что ты вдруг перестанешь писать.

... она хочет стать немкой и вязать чулок. «И ему конца не будет, потому что я не умею вязать пятку».

И она со страхом подумала, что стоит ему сказать два слова, и она вернет билет и останется в Казани.

Будучи человеком скептического склада ума, он не считал возможным, что привидение может явиться для научных занятий в рукописное отделение Публичной библиотеки. (238)

Пришлите карточку в форме студента, у меня глупая пансионская любовь к форме.

Silence fait eloigner plus que distance - Молчание отдаляет больше, чем расстояние.

Дальше надо было идти учиться к кубистам, а я не пошел. Одно время я писал, как кубисты, но у меня ничего не получалось, может быть, потому, что я по натуре человек общительный и мне всегда хотелось в работе спокойно разговаривать с людьми, а кубисты не разговаривали, а настаивали, кричали.

Подчас мне кажется, что в ней соединилось много людей — то ссорящихся между собой, то сохраняющих напряженное согласие.

… Как ни странно, я скучаю иногда без Георгия? Уж очень мы «вжились» в наши ссоры и примиренья. Но ведь и по тюрьме скучают. Кажется, у Леонида Андреева один из рассказов кончается: «При закате солнца наша тюрьма прекрасна...»

Она живет в мире поступков, значительных решений, не шажков, а шагов. Либо отказывается — и наотрез, либо признает и тогда, как у Блока, «приветствует звоном щита».

Что-то вдруг открылось, распахнулось во мне. Объяснить это сейчас невозможно. Может быть, потом, когда остановлюсь, оглянусь.

Мне жизненно важно было убедиться в том, что ты меня любишь. Это звучит смешно, если вспомнить, как давно мы близки, но как бы мы ни были безоглядно близки, сомнение никогда не оставляло меня.

«Можно?» — спросил он накануне, когда ему захотелось взглянуть на холст, стоявший лицом к стене. «Все можно», — ответила она, улыбаясь, и он внезапно внутренне задохнулся.

Алексей отложил свой приезд. Дела! Жаль. Впрочем, я уже «сносила» эту встречу, как, бывало, снашивала в уме платье, которое не могла купить.