Цитаты из книги Холмы

Наверно, после смерти - пустота. И вероятнее, и хуже Ада.

Оставим счеты. Вероятно, слабость. Я, предвкушая ваш сарказм и радость, в своей глуши благословляю разность: жужжанье ослепительной осы в простой ромашке вызывает робость. Я сознаю, что предо мною пропасть. И крутится сознание, как лопасть вокруг своей негнущейся оси.

Среди вечерней мглы мы тут совсем одни. И пальцы мои теплы, как июньские дни.

Слух различает в ропоте листвы жаргон, которым пользуются души, общаясь в переполненном Аду.

Скрестим же с левой, вобравшей когти, правую лапу, согнувши в локте; жест получим, похожий на молот в серпе, — и, как чорт Солохе, храбро покажем его эпохе, принявшей образ дурного сна.

Точно Тезей из пещеры Миноса, выйдя на воздух и шкуру вынеся, не горизонт вижу я — знак минуса к прожитой жизни. Острей, чем меч его, лезвие это, и им отрезана лучшая часть. Так вино от трезвого прочь убирают и соль — от пресного. Хочется плакать. Но плакать нечего.

Чувство ужаса вещи не свойственно. Так что лужица подле вещи не обнаружится, даже если вещица при смерти.

Впрочем, дело, должно быть, в трусости. В страхе. В технической акта трудности. Это — влиянье грядущей трупности: всякий распад начинается с воли, минимум коей — основа статики.

Север крошит металл, но щадит стекло. Учит гортань проговаривать "впусти". Холод меня воспитал и вложил перо в пальцы, чтоб их согреть в горсти.

Замерзая, я вижу, как за моря солнце садится и никого кругом. То ли по льду каблук скользит, то ли сама земля закругляется под каблуком.

И в гортани моей, где положен смех или речь, или горячий чай, все отчетливей раздается снег и чернеет, что твой Седов, "прощай".

1975 — 1976

Я говорю с тобой, и не моя вина, если не слышно.

И не могу сказать, что не могу жить без тебя - поскольку я живу.

И ежели я ночью
отыскивал звезду на потолке,
она, согласно правилам сгоранья,
сбегала на подушку по щеке
быстрей, чем я загадывал желанье.

Только размер потери и
делает смертного равным Богу.

Хочется плакать. Но плакать нечего.

Данная песня — не вопль отчаянья.
Это — следствие одичания.
Это — точней — первый крик молчания,

Все, что и мог потерять, утрачено
начисто. Но и достиг я начерно
все, чего было достичь назначено.