Цитаты из книги Мы

Город внизу - весь будто из голубых глыб льда. Вдруг - облако, быстрая косая тень, лёд свинцовеет, набухает, как весной, когда стоишь не берегу и ждешь: вот сейчас все треснет, хлынет, закрутится, понесет; но минута за минутой, а лед все стоит, и сам набухаешь, сердце бьется все беспокойней, все чаще (впрочем, зачем пишу я об этом и откуда эти странные ощущения. Потому что нет ведь такого ледокола, который мог бы взломать прозрачнейший и прочнейший хрусталь нашей жизни...).

Или нет в жизни ни чёрного, ни белого, и цвет зависит только от основной логической посылки.

«МЫ» – от Бога, а «Я» - от диявола.

сердце – не что иное, как идеальный насос; компрессия, сжатие – засасывание насосом жидкости – есть технический абсурд; отсюда ясно: на сколько в сущности абсурдны, противоестественны, болезненны все «любви», «жалости» и все прочее, вызывающее такую компрессию

Пусть никто кругом не видит, в каких я черных несмываемых пятнах, но ведь я то знаю, что мне, преступнику, не место среди этих настежь раскрытых лиц. Ах, встать бы вот сейчас и, захлебываясь, выкричать все о себе. Пусть потом конец – пусть! – но одну секунду почувствовать себя чистым, бессмысленным, как это детски синее небо.

Неужели мы опять без крова, в диком состоянии свободы - как наши далекие предки?

Как лампады в древней церкви, теплятся лица: они пришли, чтобы совершить подвиг, они пришли, чтобы предать на алтарь Единого Государства своих любимых, друзей - себя.

Единственное оружие, достойное человека — завтрашнего человека — это слово.

Я внушал себе: "Ночью — нумера обязаны спать; это обязанность — такая же, как работа днем. Это необходимо, чтобы работать днем. Не спать ночью — преступно..." И все же не мог, не мог.

Весь мир – единая необъятная женщина, и мы – в самом ее чреве, мы еще не родились, мы радостно зреем.

Уж и правда: углы. Не зря прозвали его утюгом ребята-уездники. Тяжкие железные челюсти, широченный, четырехугольный рот и узенький лоб: как есть утюг, носиком кверху

Но так одно к одному пригнано, что из нескладных кусков как будто и лад какой-то выходит: может, и дикий, может, и страшный, а все же лад

Лик у Семена Семеныча был тощий, темный, иконописный какой-то. Глазищи – огромадные, чернищие. И не то изумленные какие-то, не то бессовестные – очень уж велики. Одни только глаза на лице и есть. И моргал ими он постоянно: морг, морг, – будто совестился глаз своих.

Потонул Барыба в сладком и жарком тесте.

Вы — совершенны, вы — машиноравны

несем им математически безошибочное счастье

Даже тогда - дикий, лохматый - он понимал: истинная, алгебраическая любовь к человечеству - непременный признак истины - ее жестокость. Как у огня - непременный признак тот, что он сжигает.

Огромный циферблат на вершине башни – это было лицо: нагнулось из облаков и, сплевывая вниз секунды, равнодушно ждало.