Цитаты из книги Мы

Как я мог спорить? Как я мог спорить, когда это были (прежде) мои же мысли - только я никогда не умел одеть их в такую кованую, блестящую броню. Я молчал...

Я - снова легкий, легчайший - бросился к перилам - перегнуться, в одном слове, в одном крике "Ты!" - выкрикнуть всё...

Это было до такой степени невероятно, до такой степени неожиданно, что я спокойно стоял — положительно утверждаю: спокойно стоял и смотрел. Как весы: перегрузите одну чашку — и потом можете класть туда уже сколько угодно — стрелка все равно не двинется...

Сталь – ржавеет; древний Бог – создал древнего, т. е. способного ошибаться человека – и, следовательно, сам ошибся. Таблица умножения мудрее, абсолютнее древнего Бога: она никогда – понимаете: никогда – не ошибается. И нет счастливее цифр, живущих по стройным вечным законам таблицы умножения. Ни колебаний, ни заблуждений. Истина – одна, и истинный путь – один; и эта истина – дважды два, и этот истинный путь – четыре.

Весь глубокий смысл танца именно в абсолютной, эстетической подчиненности, идеальной несвободе.

Потому что разум должен победить.

Нет: к счастью – не бред. Нет: к несчастью – не бред.

Так бывает, если в яркий день вы, входя в комнату, по рассеянности повернули выключатель – лампочка загорелась, но как будто ее и нет – такая смешная, бедная, ненужная…

– Милый мой: ты – математик. Даже – больше: ты философ – от математики. Так вот: назови мне последнее число. – То есть? Я… я не понимаю: какое – последнее? – Ну – последнее, верхнее, самое большое. – Но, I, – это же нелепо. Раз число чисел – бесконечно, какое же ты хочешь последнее? – А какую же ты хочешь последнюю революцию? Последней – нет, революции – бесконечны.

Это все равно как заткнуть рукою дуло – и думать, что можно удержать выстрел.

Но почему же во мне рядом и «я не хочу» и «мне хочется»?

Если бы вам сказали: ваша тень видит вас, все время видит.

По стеклянным ступеням мы поднялись наверх. Все – под нами внизу – как на ладони…

Кроме того, я уверен: раньше или позже всякую нелепость мне удастся включить в какой-нибудь силлогизм. Это меня успокаивает, надеюсь, успокоит и вас.

– Да ведь и правда я болен, – сказал я очень радостно (тут совершенно необъяснимое противоречие: радоваться было нечему).

Я обернулся. Она была в лёгком, шафранно-жёлтом, древнего образца платье. Это было в тысячу раз злее, чем если бы она была без всего. Две острые точки - сквозь тонкую ткань, тлеющие розовым - два угля сквозь пепел. Два нежно-круглых колена...

... на всех был я – капли меня, расплавленного, переплеснувшего через край.

Без нее завтрашнее солнце будет только кружочком из жести, и небо – выкрашенная синим жесть, и сам я.

И что это за странная манера – считать меня только чьей-то тенью. А может быть, сами вы все – мои тени. Разве я не населил вами эти страницы – еще недавно четырехугольные белые пустыни. Без меня разве бы увидели вас все те, кого я поведу за собой по узким тропинкам строк?

Отчего же ты думаешь, что глупость - это нехорошо? Если бы человеческую глупость холили и лелеяли веками так же, как ум, может быть, из нее получилось бы нечто необычайно драгоценное.