Цитаты из книги Чапаев

— Што за отдых? — кричал он. — Какой дурак на фронте отдыхает?! Да и кому этот отдых понадобился?

В гражданскую войну не всегда преследовали цель уничтожения врага как живой силы — чаще гнались за территорией, а особенно за видными, известными городами.

Бороться надо не с паникой, а против паники, предупреждать её надо. А что для этого требуется? Да чёрт его знает — что: на каждый случай своё особенное…

Кто тебе, што тебе сказал, чего где увидал — ты посмотри, а не ротозей, не ори: караул, мол, цепи идут!..

Вот как ночью идёшь — и чего только тебе не привидится! Под кустом будто лежат кругом да ждут. А на дереве тоже сидит… Камень большой, а тебе как человек в сумерках-то. Ну чёрт его знает, какой ты храбрый ни есть, а то и знай вздрагиваешь. Страшно ночью, откуда што берётся: стрелять не видишь, бежать не знаешь куда, будто в кольцо попал… Командовать? Да как же тут командовать-то, раз не видишь ничего! Так уж садись и сиди, пока тебя по затылку саданут.

Не думаю — знать надо!

— Вон видите, — показал Чапаев, — куда уходит лес? Оттуда, по-моему, они и хотят обойти. — Не обойдут, — заметил Шмарин. — Три дня гоню, куда им обратно? Дай бог только пятки смазать. — Вот они тебе на четвертый-то и смажут, — серьёзно ответил ему Чапаев, не отрываясь от бинокля, поводя его по сторонам.

По части уменья разбираться в обстановке у него был талант бесспорный, и тут с ним обычно никто и не состязался: как Чапаев сказал, так тому и быть.

Исполнитель он был, пожалуй, вовсе не дурной, только вот в творцы совсем не годился, инициативы не имел никакой, сам создать ничего не умел, готового указа ждал, не настолько зряч был, чтобы видеть в любой обстановке всё главное и важное.

У Шмарина была нехорошая черта: умалять заслуги других, умалять даже и там, где ему нет от этого ровно никакой выгоды.

Поплетёт и поедет — развешивай уши, до утра проговорит, коли с вечера сядет.

Любил человек приписывать себе чужие заслуги! Да и кого Федор ни наблюдал из них — не Шмарина одного: украсть чужое геройское дело, присвоить его и выдать за своё считалась у них делом наилегчайшим и совершенно естественным.

Шмарин беда как любил рассказывать небылицы о собственных подвигах! И рассказывал их едва ли не при каждом свидании. Правда, вариации обычно менялись, — там где-нибудь пропустит или накинет лишнее ранение, контузию, атаку, — но в общем у него было шесть-семь крепко заученных подвигов, и рассказывать их было для Шмарина высоким наслаждением.

Рассказывая, он буквально захлёбывался от упоения буйно развёртывавшимися событиями, любовался оборотами дела, восторгался только что придуманными неожиданностями.

И на што тебе баба эта далась? Сидел бы на тачанке, и беды бы никакой не было…

Потому што — какая же мы Красная Армия, коли на баб кидаемся?

В один ему голос утверждали, что в каком бы то ни было виде заколоть, зарубить ли, приказ ли отдать о расстреле или расстрелять самому — с любыми нервами, с любым сердцем по первому разу робко чувствует себя человек, смущённо и покаянно, зато потом, особенно на войне, где всё время пахнет кровью, чувствительность в этом направлении притупляется, и уничтожение врага в какой бы то ни было форме имеет характер почти механический.

Всегда по первому-то разу не тово…

Кровавые следы войны — растерзанные трупы, искалеченные тела, сожжённые селения, жители, выброшенные и умирающие с голоду, — эти кровавые следы, по которым и к которым вновь и вновь идёт армия, не дадут они долго мучиться только одною из тысячи мрачных картин войны! Они заслонят её другими.