Цитаты из книги Муравьиный бог: реквием

Мир пах горячим поздним летом. В высоких берегах, меж зарослей осок земля была богата и сыта дождями проливными и грибными, согрета солнцем и укрыта на зиму берёзовым ковром, а сверху снегом.

Теснятся призраки берёз, как странные виденья снов твоих, таинственный поток сознанья берёт начало там, где жизнь – мгновенье среди бессмертного созвучия всего.

Дождь кончился, стелил туман парной, от листьев капало, блестели лужи, как будто дождь чернила в них налил, густые лунные чернила.

Ненужный день, который можно запросто не жить.

Закрой глаза, смотри и слушай. Весь мир в тебе, не умирай, иначе он с тобой исчезнет навсегда. Ты видел сам, закрыл глаза – и нет, такого же ещё уже не будет, как та картинка из калейдоскопа, которую одним движением разбил.

Какой был ясный, длинный, бесконечный день, пространство смены тысячи картин живых и ярких, и ни одной не удержать, как будто маме нёс калейдоскопа показать картинку, но дрогнула рука, и там уже не та, а та ложится пылью, сухими листьями в саду.

Густели запахи цветов, втекали на веранду, как будто запах их и есть они, их странный странствующий воздух вздохом наполняет тело; твоё, воды, кургана, сада, темноты. Цветы шептали – спи, и мы придём к тебе во сне другими.

По саду шла хозяйкой темнота, вела невидимой ладонью по цветам, бесшумно осыпая лепестки и оставляя лунный след.

В сиреневых лугах ходили вольно табуны, в оскалинах оврагов прятались туманы, и ветреный пастух сбивал овец под синий кров. За белым стадом гнался белый волк, и стадо становилось больше, беззвучно лязгнув вытянутой пастью, исчез в нём огнедышащий дракон и вырвался клубами красной пыли, из дымных скатов гор проглянули слепые озерки какой-то стариковской, детской сини, и их перелетали пчёлы и стрижи.

Густая предобеденная тишина настала, плыла и плавилась, смолой стекала по стволам, как воск с церковных свеч, тонули в небе звуки, как в воде, сливаясь в общий звук, вибрацию, похожую на жар, стоящий в полдень городским асфальтом.

У их хоть дикари, а люди, у нас хоть люди – дикари.

– ...Не будешь есть, милицанера с волком баба позовёт… – Сталуська, олков неть… – От дам тебе «сталуська», дам тебе… Все люди волки, главный волк – мялицанер.

Темнеет воздух, медленно скользят вдоль окон тени, проходят сквозь, кружат по потолку, сползаются к углам и, обретая плоть, сужают круг.

И чешется спиной колючий свитер, как будто блохи в нём живут, и водолазка душит, безжалостно жестоко раскрасневшись, ошеломлённая сквозь узкий ворот вылезает голова, и дыбом волосы встают, как на еже, трещат, искрясь…

– Людей никто не ест.
– Едят.
– Чего – совсем? – И Сашка покрутила пальцем у виска.
– Сама. Их червяки в земле едят, а куры червяков, и рыбы червяков, а кур и рыб обратно люди. Поела курицу и стала людоед.

— Они погибли? Все? — Вот этого не знаю. Что, эта нравится тебе? — Наверно, все — сказал Петруша, заворожённо глядя на бегущих из картины в ужасе людей, ещё живых, которые сейчас погибнут все, сейчас погибнут и тогда погибли, как будто погибают каждый раз за тем, как посмотрел на них, уже невидимо, но ясно. Разинутые в крике рты, назад обёрнутые лица, огонь и дым. Гора горит.

(о "Последнем дне Помпеи")

Что легче - смерть, имеющая разум, волю, зренье
Или слепая смерть, имеющая власть?

Бог есть любовь.
История земель - всего лишь сумма всего содеянного нами без любви.

И только всё в тебе осталось навсегда, как будто ты копилка, в которой звякают подаренные вечностью монетки счастья, какими прошлого не купишь, хоть разбей.