Цитаты из книги Муравьиный бог: реквием

…билета два на их кораблик, по какому больше места не займёшь, а только так, на память… Как будто можно море так забыть, как забывает нас оно.

День был арбузной хрусткой коркой снеговой, свистящим крепким ветром вниз горы, летали между сосен белки, и красногрудые, как на раскрасках, снегири ссыпали с веток сахарную пудру…

Чирикая, стуча, мыча, бренча, жужжа и лая, день погружался в сумерки протопленной калёным зноем ночи…

Не удивляйся ничему, всё, что представил, – есть.

Подумай – и переходи… подумай, не ходи! Но пропуск хода – тоже ход.

Особая усталость сна, в каком набегался, летал, ходил, жил-жил – и снова: живи, беги, иди, лети. И верно помнишь, что летаешь просто, и можно очень-очень высоко, так высоко, что стать невидимым с земли, что стоит только захотеть, и напрягаешь пятки, только оторви. И пятки поднимаются с ковра, соскальзывают тапки, и ты летишь, кричишь им всем: «Лечу-у-у!..»

На синих неба парусах протяжный шум лесных корон соединяет в хор осмысленной гармонией всего. Всё бесконечно.

Ещё стояла память сонным облачком парным и растворялась, отдалялась, тая. Летучие медлительные пятна-рыбы плыли, качая воздух золотом хвостов, продляя свет, как если спрячешься в сарай, а солнце в щель досо́к сквозь темноту прожектором высвечивает странный танец пы́лек, в тень исчезающих бесчисленных существ, застигнутых врасплох лучом в своём кружении. Существ, невидимых во тьме и существующих на свет, и миром ласково манит из глубины подушки воскресающее солнце.

За облаками солнце тускло тлеет, и вдруг прожжёт крестом и разольётся синевой.

Снег розовеет за окном стеклянно, снежинки мельтешат, метель… На подоконнике из желудей родителям подарки, и тускло лампочка горит.

В голубизне зелёной месяц тоненький, как льдинка, темнеет быстро, рано к холодам, и очень много звёзд над уходящим в осень миром, и как-то по-иному светятся они.

Закат. Обуглившись, чернеют треуголки крыш, ведёт с крыльца тропинка в темноту. Между дремучими стенáми зарослей малин фиалки открывают синие глаза, растрёпанные солнцем маргаритки гаснут, и маленькие яблочки-китайки падают в траву.

Идёт от станции оранжевый автобус сквозь поля, асфальтовой рекой как линией ладони, бренчит корзинками, пакетами, тюками, вздыхает, про погоду говорит, и в кассовом кондукторе монетками звенит билетик-пятачок, рулетка номеров, из них один счастливый.

Тревожно нарушает слух короткий птичий крик, и там, на чёрном, растворяющейся точкой птица видит солнце из победившей до восхода темноты.

За окнами зима, по улице метёт, волнами белыми пустынный двор заносит, из синих крыш торчат кресты антенн, в песочнице песок из снежной пыли, а ты уже идёшь тропинкой к полю, что даже слышно, как кузнечики трещат.

Ночь тихо доедала сад, сарай, беседку, угол дома, тропинку, дальний лес, канал, курган, свистящий шорох осыпавшихся стеблей, – и ничего и никого за ней.

Где шаг, какой шагнул? Где тот, какой ещё не сделал? Как капля копится под ржавым носом крана, накопится – и кап! – исчезла в ржавчине сливной. Неудержимое, поющее, скребущее, ползущее движенье, всегда вперёд, согласно стрелке часовой.

Весна! Как выстрелы, неслось рекой в разлом, со всех сторон, с воинственным победным громом, гамом, гиком. Река вставала в ход, жизнь побеждала смерть огромным солнцем.

Живешь в сейчас, а за него в потом убьют

Когда исчезнут старики, кто будет суп варить, за электричество платить и верить в бога? Кто будет дома ждать, когда исчезнут старики, все дети повзрослеют, состарятся, устанут, захотят исчезнуть, как они.