За дверью раздался скрип снега под тяжелыми торбасами. Нарыяна — эту поступь она ни с чьей не спутает — соскользнула с орона, на цыпочках подошла к двери. Пропело рассохшееся от наполнявшего юрту жара дерево, и через порог шагнула закутанная в шкуры фигура. Дождалась! Нарыяна прильнула к пахнущему конским потом и морозом мужу.
— Подожди, дай раздеться, — усмехнулся в покрытую изморозью бороду Таас, отстраняя растрепанную со сна жену. — Ух, мороз крепчает! Что дочь?
— Спит… Подогреть молоко? Или кумыса?
— Не надо ничего, — шепнул Таас, любуясь простоволосой, сонной Нарыяной. Уютной, неприбранной он ее любил больше всего. Скинув обледенелые шкуры, Таас притянул жену к себе, поцеловал нежно.
А дальше совершалось то обыденное волшебство, что ведомо только двоим любящим друг друга.