Цитаты из книги Манюня

Здесь нужно сделать маленькое отступление и объяснить уважаемым читателям, что Маньяк — это древнее армянское женское имя, и никакого отношения к серийным убийцам оно не имеет. Правда, сейчас редко кто рискует дать своей дочери такое имя, просто боясь представить себе выражение лица собеседника, которому он гордо рассказывает, что девочку свою нарек Маньяк. А сына, например, Сасун. Тоже, между прочим, древнее армянское имя, но сами понимаете, мои дорогие русскоговорящие друзья, какие нехорошие ассоциации может вызывать такое имя. Вот так в эпоху глобализации и уходят в прошлое исконно народные имена.

Что-то сегодня меня потянуло на ликбез, заткнет меня кто-нибудь или как?

В каждый наш визит мсье Карапет рассказывал нам о художниках, показывал их работы и объяснял технику рисования. Мы мало чего понимали в том, что он нам объяснял, и уроки эти воспринимали как данность, считая их неизменным приложением к горячему шоколаду.
— Вот покупаешь в магазине мясо, а тебе еще сверху костей накидают, — объясняла я Маньке, — такая же история и с мсье Карапетом. Попили горячего шоколада — пожалуйте послушать про Пик… Пикассу!
— Не Пикассу, а Пикасса, — поправляла меня Манька, — страшный человек, все на кубики раздробил.
— А эта странная тетка? Как ее там, «Любительница асбеста»?
— Не говори! Какой нормальный человек станет есть асбест? — разводила руками Манька.
Модильяни нас поразил до глубины души. Сначала мсье Карапет напугал нас словом «экспрессионизм».
— Икс… чего? — шепнула мне Манька.
— Пырсонизм какой-то.
— С ума сойти!
Потом мсье Карапет показал нам голых женщин. Они лежали на кушетках и выставили на всеобщее обозрение пышные груди и треугольнички волос на срамных местах.
— Ню, — втолковывал нам мсье Карапет, — Модильяни — первый певец обнаженного женского тела. Мы с Маней усиленно отводили глаза.
— Вот что такое ню! — сконфуженно протянула я.
— Тьфу, срамотища, — рассердилась Манька.

Собирала меня мама в гости как на Судный день. С утра она собственноручно выкупала меня так, что вместе с кожей сошла часть скудной мышечной массы. Потом она туго заплела мне косички, да так туго, что не только моргнуть, но и вздохнуть я не могла. Моя бабуля в таких случаях говорила: ни согнуться, ни разогнуться, ни дыхнуть, ни пернуть. Вот приблизительно так я себя и чувствовала, но моя неземная красота требовала жертв, поэтому я стоически выдержала все процедуры. Затем мне дали надеть новое летнее платье — нежно-кремовое, с рукавами-буф и кружевным подолом.
— Поставишь пятно — выпорю, — ласково предупредила мама, — твоим сестрам еще донашивать платье за тобой.
Она торжественно вручила мне пакет с нашим семейным альбомом и коробкой конфет для Ба. Пакет был невероятно красивый — ярко-голубой, с одиноким красавцем-ковбоем и надписью «MARLBORO». Таких пакетов у мамы было несколько, и она берегла их как зеницу ока для самых торжественных случаев. Кто застал дефицит советской поры, тот помнит, сколько сил и неимоверной смекалки нужно было затратить, чтобы достать такие полиэтиленовые пакеты.

- Ба-а, - взяла ее за руку Гаянэ, - водь, я габушков нашла даздых.

- Деточка, ну ты сама напросилась, - выдохнула Ба и наградила Гаянэ своим фирменным подзатыльником.

- И камушки сами из носа посыпались, - рассказывала потом Гаянэ.

- Хах, Гагасичка, - хмыкнул дядя Миша, - это ещё что! У меня иногда целые звездные системы выскакивали из глаз от подзатыльников Ба. Хотя я никогда в жизни себе ничего в нос не засовывал.

- Бедненький, - пожалела его Гаянэ, - я, когда в следующий раз буду камушки себе засовывать, и вам принесу.

Ба зашла в комнату в ту минуту, когда дядя Миша, заговорщицки подмигнув Гаянэ, говорил:

- И мы тогда вдвоем набьем наши носы и уши камушками до отказа, да?

Через секунду закатное небо озарил победный салют искр, вылетевший из Дядимишиным глаз, а следом все жители и гости славного города Адлера узнали все, что Ба думает о шлизмазлах в целом, и о своем сыне в частности.

- Гамар джоба, - пожал он мужчинам руки, как доехали?

- Лучше бы не ехали, так доехали, - любезно отозвалась Ба и прошла сквозь опешившего хозяина в дом. - Где тут наши комнаты?

- Теща? - скорбным шепотом спросил папу Гоги.

- Нет, - замотал головой папа и кивнул в сторону дяди Миши, - это его мама.

- Пойдем, покажу ваши комнаты. - Гоги отобрал у дяди Миши чемодан, взял его под локоток и повел в дом.

Все две недели он относился к дяде Мише как к тяжело больному человеку - всячески за ним ухаживал, подсовывал самые вкусные куски еды, норовил открыть перед ним дверь и называл за глаза "этот несчастный человек".