Цитаты из книги The Historian

Но румыны еще печальнее. Наша печаль, мне кажется, идет не от тягостей жизни, а кроется в нас самих.

Я ожидал, что Будапешт изумит и восхитит меня, но не думал, что он повергнет меня в трепет. Город, веками принимавший в себя захватчиков и союзников, от римлян до австрийцев — или до Советов, подумал я, вспомнив едкие замечания Элен, — остался непохожим ни на кого из них. Он не принадлежал ни Западу, ни Востоку. Из узкого окошка автомобиля мне открывалось неповторимое пышное своеобразие.

Он налил мне полстакана вина, не спросив отца, и долил в него воды из кувшина. Я решила, что он не так уж плох.

Не всякая жизнь есть жизнь, как учит нас горький опыт истории. Худшие деяния человечества способны пережить столетия, тысячелетия, сохраняясь в поколениях потомков, между тем как лучшие движения каждой отдельной личности могут угаснуть с окончанием ее жизненного срока.

Что бы мы делали без высокопоставленных друзей и родственников, благослови их боги?

Куда спешить тем, кто все равно не надеется разбогатеть?

Но оказалось, что история может быть совсем иной: брызгами крови, не высыхающей ни за две ночи, ни за столетия.

Сама став историком, я узнала, что оглядываться в прошлое бывает смертельно опасно. А иной раз и до тех, кто не думал оглянуться, дотягиваются темные когти былого.

Как странно,думал я,проводя её сквозь золотистое сияние византийских улочек,что даже в самых тяжёлых обстоятельствах,в самые опасные моменты жизни,в самой чужой и чуждой обстановке человеку выпадают мгновенья самой чистой радости.

Теперь молодые люди на Западе сходятся без долгих предисловий. А я вспоминаю сдерживающие нас запреты почти с такой же тоской, как их законное разрешение. Близость, скрытая одеждами, когда снять при другом хотя бы пиджак казалось мучительно трудно.

...отец не выносит самолетов, которые, по его словам, отняли у путешественников дорогу.

Случается, мы ищем место, само по себе ничем не примечательное — ищем просто потому, что помним. И конечно же, если его удается отыскать, оно оказывается совсем не тем. Дверь из грубых досок на месте, но меньше, чем помнилось, и день облачный, а тогда был ослепительно ясным, и теперь весна, а не осень, и ты один, а тогда вас было четверо. Или еще хуже: теперь ты в компании, а тогда был один.

Є тільки одна істинна Книга, яку ми повинні любити всім своїм серцем і душею.

Історія вчить нас, що природа людини - це зло. Досконалість у добрі недосяжна, але досконалість у злі реальна.

Світ змінюється, і я хочу змінюватися разом із ним.

Знаючи, що не зможу потрапити в рай, я став істориком для того, щоб зберегти свою історію навіки.

З рота виривався такий подих, що міг би вбити самого диявола.

Подумай, що може бути могутнішим для науки, як не знання того, що мертвого можна оживити або позбавити смерті, що майже те саме? Особливо для східного блоку з їхніми забальзамованими лідерами в мавзолеях.

- Православна віра вимагає, щоб тіло ховали по можливості цілим - ми, наприклад, не практикуємо кремацію, тому що в Судний день будемо відроджені в наших тілах. - А як щодо святих, мощі яких розкидано усюди? - непевно запитав я. - Як вони будуть відроджені? Не кажучи вже про те, що я кілька років тому бачив в Італії п'ять рук святого Франциска.

Ірина розлила в склянки бренді - лише сам його запах міг би вбити маленьку тваринку.