Цитаты из книги Night Film

There might be a Starbucks on every corner and an iPhone at every ear, but don’t worry, people are still fucking crazy.

“That’s what happens when you marry the wrong woman,” I said. “A wife sets the ambience of a man’s life. He can very easily get stuck listening to Michael Bolton Muzak droning in a loop from tin-sounding speakers for the rest of his life, if he doesn’t keep his wits about him. You can’t blame the guy for wanting to run.”
“He was a total loser,” said Hopper from the backseat.
“That’s another way to put it.”

Some people were so burdened by a secret they’d give it away free to any willing stranger.

But you never forgot how to fight for your life. And it was never too late to remember, unless you were dead.

Вы не представляете, что она от нас скрыла. То была окончательная победа жизни над смертью – никогда не сдаваться болезни, никогда не переставать жить.

Тень – то, что тебя страшит, и то, чего ты парадоксальным образом ищешь. Без наших теней мы ничто. Они придают контраста нашему бледному ослепительному миру. Благодаря им мы видим то, что прямо перед нами. Но они томят нас до самой нашей смерти.

– Мы только что с ней пообедали. Она суперская.
– «Суперская»?
Нора кивнула:
– Выращивает органические помидоры.
– И удобряет их трупами своих тридцати кошек.
– Много лет работала ассистенткой фотографа Аведона.
– Они все так говорят.
– У нее был роман с Экслом Роузом. Он про нее песню написал.
– Наверняка ту, которая «Приглашаем в джунгли».
– Я не понимаю, чего ты психуешь. Все будет круто.

– Почему ты так себя ведешь, будто я не понимаю, что чувствую?
– Опыт. Мне сорок три. Не исключено, что сорок четыре.
– В прежние времена люди доживали только до тридцати. Я была бы старухой.
– А я покойником.

– Тогда что не так?
– Насколько мне известно, Вудворд и Бернстайн так далеко не заходили. Я бы предпочел, чтобы мы тоже.
– Это ты так шутишь?
– У тебя вся жизнь впереди. Ты молодая, а я… старый велосипед.

– Ты красивый, – сказала Нора. – В Терра-Эрмоса все дамы от любви умирали бы.
– Они ж там по-любому умирают?
– Я не хотела переходить профессиональных границ.

– Беспокоит меня другое. Пластиковые обертки на полу. Сомневаюсь я, что это были обертки.
– А что тогда?
– Вероятно, змеиная кожа. Если она была набита могильной землей, ваша подруга насылала смертное проклятие.
– И это…
– Ровно то, что вы подумали. Оно убивает.
– Министр здравоохранения то же самое говорит про сигареты.

– Моэ был трехмерный.
– Широкий, высокий и глубокий?
Она потрясла головой:
– Говорил по-армянски, объезжал жеребцов и переодевался женщиной.
– И впрямь меры не знал.
– Когда переодевался, даже ты бы его принял за женщину.
– Отучаемся говорить за всех.

Вид орнаментировала небоскребная щетина Нижнего Манхэттена: колодцы дешёвых многоэтажек, жирные валуны муниципальных зданий, чертополоховык бутоны водокачек, и все это сражалось за свой кусок ночного неба.

Койот – дикая собака прерий, но к тому же сленговое название тех, кто переправляет нелегальных иммигрантов из Мексики в Штаты.

Хватит с меня La douleur. Черта с два я помру среди мусора Кордовы.

Искрометный Старикан – так называют электрический стул.

Плюшевую игрушку облепила красная грязь – на западе ее полно, в Юте уж точно; возможно, игрушка принадлежала кому-то из ребят в лагере – не исключено, что самому Хопперу. Впрочем, этот в утешение скорее будет таскать с собой потрепанный томик «На дороге».

Я нырнул в дыру и зашагал по тропинке; в ноздри била тошнотворная мусорная вонь, в траве разбегались невидимые зверьки. Наверняка там шныряет живой талисман Нью-Йорка – крыса размером с кошку.

– Я и не знал, что вы еще в городе.

Вот на это я отвечать не умею. А они что думали? Что меня сошлют на Святую Елену, как Наполеона после Ватерлоо?